ГЛАВА 15

— Следов яда мы не нашли. Но у нас есть все основания считать, что пациентка перенесла приступ эпилепсии — пальцы свело судорогой, возможно есть разрыв сосуда или внутреннее кровотечение, о чем свидетельствует низкий уровень гемоглобина и бледность покровов кожи и слизистой. Пока что трудно судить, нужно обследование. Серьезное и углубленное обследование на которое нет времени и состояние пациентки не позволяет его провести!

Аднан вскинул голову, и дежурный врач одной из лучших частных больниц Каира, попятился назад, увидев мрачный, тяжелый взгляд бедуина. Посмотрел на девушку, увитую проводами, лежащую под капельницами и судорожно сглотнув, повернулся опять к сыну шейха, которого в городе знали все. Знали и его отца, которого уважали и смертельно боялись. Иногда в клинку доставляли людей Кадира и медперсонал хранил молчание о пациентах такого рода.

— Поймите, мы не знаем, что послужило толчком для состояния полного паралича верхних и нижних конечностей, у пациентки сильно понижено давление, практически до критически точки, замедлено сердцебиение… Следующими могут отказать легкие.

Ибн Кадир схватил врача за грудки одной рукой и приподняв впечатал в стену. От ужаса у врача закололо сердце, и он несколько раз втянул воздух широко открытым ртом. Проклятье! Почему именно в его смену привезли эту девушку?! Почему ему вечно везет как утопленнику и именно сейчас, когда впереди маячило повышение.

— Вы знаете что с ней? И как это лечить? — хрипло прорычал мужчина.

— Не знаем и трогать на данном этапе не можем, пациентка подключена к аппаратам жизнеобеспечения. Она в агонии. На данный момент мы бессильны, что-либо сделать.

— Что это значит? — Аднан посмотрел на медсестру, и та вздрогнула от этого невыносимого и жуткого взгляда.

— Это значит… — она откашлялась, — что пациентка при смерти. И нам остается только молиться.

— Чтоооо? — он взревел, как дикий зверь, которого резали на живую. — Сейчас ТЫ у меня будешь молиться! Ты — врач! Сделай что-нибудь!

— Медицина не всесильна. Мы не волшебники, — тихо ответил доктор и поправил очки на переносице.

Бедуин отшвырнул врача в сторону и двинулся тяжелым шагом к постели девушки. Наклонился к ней несколько секунд смотрел на бледное до синевы лицо вдруг начал выдирать из ее рук иглы, сдергивать кислородную маску.

— Вы что делаете? Вы с ума сошли? Вы же ее убьете!

Врач хотел было броситься к обезумевшему бедуину, но медсестра удержала его за рукав.

— Не надо… — прошептала она и замерла, когда ибн Кадир подхватил девушку на руки и понес ее к выходу из палаты. — он сумасшедший, не связывайтесь с ним.

— Она умрет в ближайшие полчаса-час. Он не должен ее трогать, — простонал врач, провожая сумасшедшего бедуина расширенными от удивления и шока глазами.

— Может так и лучше… пусть умрет у него, а не у нас. Нужно позвонить господину аль Саиху и предупредить об инциденте. У нас здесь есть люди этого человека, внизу на минус первом.

— Он считал, что это яд. Но мы не нашли в ее крови никаких следов отравления. Я до сих пор уверен, что никакого яда не было.

— Не знаю… это могло бы показать только вскрытие. А в таком состоянии мы не в силах провести полную диагностику. Вы все правильно сделали, Азар.

— А девушка на русскую похожа и никаких ее документов не было, ничего не было.

— Это не наше дело. С этими страшными людьми лучше не связываться.

Он вез ее в пустыню, гнал на полной скорости, как одержимый. И сам не понимал, что именно чувствует. Это даже не было не чувством, это было его физическое состояние — сам на грани агонии. Одной рукой руль держит, другой ее тонкое запястье и палец на пульсе. Про себя удары отсчитывает и жмет на газ. Рифат должен его встретить с лошадьми у двух красных барханов, а там в пустыню к Джамиле. Только на нее вся надежда.

Снова на Альшиту посмотрел и сердце болезненно сдавило в камень, с такой силой, что казалось оно вот-вот остановится. А перед глазами похороны матери, горящий дом. Нет, он не видел, как он горел, но эта картина всегда возникала у него перед глазами. Потом, спустя годы, Аднан поднимал это дело, рылся в архивах, находил людей, которые занимались расследованием. Как написано во всех бумагах — поджога не было. Возгорание произошло из-за сгнившей проводки. Только как могла сгнить проводка в новом доме, где ее только недавно провели?

Палец сдавил запястье и ему показалось, что его собственный пульс бьется так же, как и ее. С той же частотой. И осознание, что в этот раз его сердце перестанет биться вместе с последним ударом ее сердца. Без пафоса, без преувеличения. Осознание собственной надвигающейся смерти и пульсация голоса медсестры у себя в голове.

«Она умирает».

Черта с два! Он не давал ей такого разрешения. Умереть слишком большая роскошь. Переплел свои пальцы с ее, выскакивая на дорогу, вьющуюся серпантином над обрывом.

— Моя ледяная, девочка, не смей уходить… смерть — это не свобода, смерть — это ничто. Слышишь? Ты помнишь, что сказала мне? Помнишь, когда мы смотрели на горизонт?

Ему казалось, что ее пальцы стали еще холоднее и он замерзал вместе с ней. Когда наконец-то выскочил из машины, подхватив ее на руки снова и побежал к ожидавшему его Рифату, показалось что прошла целая вечность.

— Аднан, скоро начнется буря, надо переждать и …

— Нет времени ждать. Она умирает, понимаешь? Умираееет!

— В ураган ты не доскачешь до пещеры старой ведьмы.

— Значит не доскачу.

Они посмотрели друг другу в глаза и Рифат отшатнулся назад.

— Ты безумен! Эта женщина сводит тебя с ума.

Но он его не слышал, передал ему свою ношу, вскочил в седло и ппротянул руки, чтобы подхватить бесчувственное тело и прижать к себе.

— Молись Аллаху, брат. Молись так искренне, как только сможешь, если я вернусь один много смертей увидит он. Так много, что песок в этой пустыне станет красным от крови.

И пришпорил коня, подхлестнул по крупу сзади.

* * *

— Я… хотела бы учиться доверять любимому… а не Господину.

Сказала и прикусила губу. Рука Аднана сжала ее лицо за скулы и дернула к себе, но глаза я она так и не открыла.

— Сняла повязку, но держишь закрытыми глаза. Разве это не покорность?

Отрицательно качнула головой.

— Тогда что это, Альшита?

— Это мое решение сделать так, как ты попросил… а не страх и покорность перед Господином.

— Какая же ты строптивая и упрямая девчонка, — выдохнул ей в губы, — с ума меня сводишь.

* * *

Первые клубы пыли носились в воздухе и забивались в ноздри. Он прижал девушку к себе, пряча ее лицо на своей груди, прикрывая ее своей накидкой от ветра и впиваясь пятками в бока коня. Иногда он останавливался в ужасе, чтобы проверить дышит ли она, чтобы касаться губами ее губ, улавливая дыхание и снова мчаться, как оголтелый вперед, оглядываясь на клубящуюся позади пыли, которая словно жуткие тучи из грязи и песка, кудрявилась и неумолимо надвигалась на него, грозясь поглотить под собой.

Прав был Рифат, не успеет он до пустыни доехать, и конь устал, ноги вязнут в песке и ветер дует прямо в лицо, бросая песок в глаза с такой силой, что их разъедает. И перед глазами лицо ее, как увидел в первый раз там, сразу за КПП у разрушенной заправки. Увидел и током полоснуло по всему телу. Захотел ее. Мгновенно, неудержимо сильно. Даже противиться этому зову плоти не стал, он бы ее все равно забрал насильно.

— Я научу тебя мне доверять, научу, моя девочка. Ты даже не представляешь, как много я могу дать тебе… Только выживи. Все что захочешь получишь… все… Я тебе родню твою сюда привезу, в доме своем поселю.

Голову ее запрокинул и дернулся от того насколько безжизненным выглядело ее лицо, синеватые веки и приоткрытые сухие губы. Достал флягу и смочил их водой.

* * *

— Любимому, говоришь? — оторвался от ее рта, тяжело дыша и заставляя дрожать от того, как его сильные ладони сжимают ее хрупкое тело, как путаются в серебряных волосах, удерживая ее за затылок, не давая отстраниться. А я до безумия хочу открыть глаза, но не открываю…

— Любимому, — повторила она, а потом сама прижалась к его губам своими, нашла их безошибочно, подавшись вперед, и он застонал, вздрогнув всем телом, не ожидая поцелуя и тут же возвращая ее наглость жестоким натиском, кусая сладкие и желанные губы до боли…

— Открой глаза, Альшита… смотри, что я хотел тебе показать.

Она медленно подняла веки и увидела, как они поднялись на вершину самого большого бархана, и перед ними открывался весь каньон и наслоения всех оттенков песка, резко контрастирующего с синим небом.

— Смотри на горизонт… долго смотри, не моргая… Скоро начнет садиться солнце, и ты увидишь нечто необыкновенное. Если, конечно, захочешь увидеть. Когда я был маленьким, отец привозил меня сюда вместе с моей матерью. Тогда они были неразлучны. Он везде брал ее с собой. Мы жили с мамой именно в этой деревне. Однажды вечером, когда отец не приезжал к нам уже который день, мама взяла меня за руку и повела сюда. На вершину. После того как я сказал ей, что наш отец плохой и не любит нас, поэтому так долго не возвращается обратно, что он наверняка со своими старшими сыновьями и другими женами.

Мама сказала, чтоб я долго всматривался в горизонт, и тогда я увижу тот самый замок, который построил для нас отец, и куда мы непременно отправимся однажды все вместе, и будем там счастливы вечно. У того замка золотые башни, а окна сверкают миллионами бриллиантовых граней… а за высокими стенами раскинулся диковинный сад с экзотическими деревьями… Но едва садится солнце… замок исчезает и растворяется в сумраке ночи. Отец нарисовал для нас с мамой красивый мираж. Мамы не стало, а мираж остался. Только мне кажется, что никто кроме меня его так и не видел.

* * *

Все заволокло песком, и он мчался вслепую, надеясь, что не потерял направление. Конь жалобно ржал, становился на дыбы, не хотел идти, выбился из сил, но Аднан не давал ему передышки, впивался каблуками в бока и гнал изо всех сил.

— Давай, милый! Давай, мой хороший! Не время сейчас трусить и уставать. Немного нам осталось продержаться.

Но конь проскакал еще несколько метров остановился и рухнул на передние колени. Бедуин тут же вместе со своей ношей бросился на песок, а несчастное животное завалилось на бок, хрипя и закрывая глаза. Аднан в отчаянии хрипло выругался, застонал от бессилия, раскачиваясь в песке на коленях и всматриваясь в лицо девушки, заслоняя ее от ветра и снова прижимая к груди. Поднялся на ноги и упрямо пошел вперед. Уже скоро. Ему бы дойти до первых насыпей, а там и до пещеры рукой подать. Только отчего-то казалось, что заблудился он и никогда не выйдет отсюда, песок засыплет их обоих. Вдалеке послышался вой и Аднан насторожился, приподнял выше Альшиту, уже не чувствуя рук и всмотрелся красными глазами в желтую вязкость воздуха. А потом усмехнулся.

— Анмар, ко мне! — и свистнул, чуть пошатываясь и пытаясь устоять на ногах, когда сильный порыв ветра швырнул в него вихрь желтой грязи. Из-за марева показался пес, испачканный в песок, свесивший на бок язык. Он заскулил и радостно завилял хвостом, склоняя голову, прижав уши ткнулся в ноги хозяину.

— Молодец, малыш! Хороший мальчик! Давай, выведи нас отсюда к старой ведьме… Где Джабира, Анмар? Искать! Найди старую…

Взревел, сделав шаг и упал на колени, прополз еще несколько метров. Не чувствуя рук, ощущая, как его драгоценная ноша выскальзывает из онемевших конечностей и рухнул с ней на песок, прикрывая собой от ветра.

Пес заметался, заскулил.

— Не ной, Анмар. Ты мужик или нет? Давай иди за ведьмой. Найди ее и приведи сюда. Буря скоро кончится.

* * *

Он все еще смотрел туда за горизонт.

— Неправда… я его увидела. Если мираж видят двое… разве это мираж?

Усмехнулся как-то горько и повернулся к ней.

— Мираж могут видеть и тысячи. Это долина смерти. Здесь люди видят самые жуткие и самые красивые явления в мире.

— Но ведь ты говорил не о природном явлении, Аднан.

Опустил на нее взгляд и зарылся обеими руками ей в волосы, привлекая к себе.

— Я говорил о лжи, Альшита, и о том, как иногда легко нарисовать ее для кого-то. Только однажды рано или поздно мираж обязательно исчезает.

— А если рисовать правду?

— Ты все еще веришь в правду?

— А ты нет?

— Я давно не знаю — во что мне верить… очень давно. Но иногда я прихожу сюда, чтобы посмотреть на все великолепие лжи и увидеть, как быстро она тает в сгущающейся реальности.

А потом вдруг резко схватил ее за волосы сзади и дернул к себе.

— Не рисуй мне миражи, Альшита. Никогда! Поняла? Называй меня Господином.

Она перехватила его руки и стиснула сильные запястья.

— Я все же предпочла бы называть тебя любимым.

* * *

— Ты знаешь, я бы сдох от счастья, если бы ты назвала меня любимым. Я вспоминал потом этот разговор бессчётное количество раз и смаковал то, как оно звучит твоим голосом. Любимый — адресованное мне. Но ты ни разу этого не сказала.

Провел пальцами по холодным щекам и положил ладонь ей под грудь жадно считая каждый удар сердца. Когда-то он не верил, что способен на такие эмоции. Это было чуждо для таких, как он. Чуждо для мужчин его народа, чуждо для того образа жизни, который он вел… И появилась она. Как девственно чистые хлопья снега, укрывающие собой грязное полотно его жизни, пряча черные и кровавые пятна. Он даже не сразу понял, как этим полотном накрывает и его самого. Ему захотелось любви. Той самой, о которой все говорят, но мало кто видел, о той, что пишут в книгах, которые он никогда не читал. А если и читал, то совсем не это искал на их страницах. Но она пришла… эта белая стихия в его сердце и сотворила с ним нечто невообразимое.

Она сводила его с ума, она манила, затягивала с свои сети, опутывала и в тот же момент отогревала, распаляла, поджигала. Русская девчонка подарила ему то, чего он никогда не знал. И сейчас, когда он бессильный перед стихией, перед волей Всевышнего и человеческой подлостью, закрывал ее собой от ветра и песка и молился, чтобы она не переставала дышать. Если бы он мог, он бы вскрыл себе грудную клетку и отдал ей свое сердце, свои легкие и свою жизнь.

Вдалеке послышался лай и Аднан приподнялся на локтях, а потом встал во всесь рост изо всех сил и поднял девушку с песка. Шагнул навстречу Джабире, когда увидел ее силуэт сквозь завесу песка.

— Не тащи ее, положи обратно, ибн Кадир. Нет времени идти в пещеру. Она почти мертва, если это то, что я думаю.

Он снова опустился медленно с девушкой на колени и судорожно выдохнул, сдавливая ее хрупкое тело и вглядываясь в силуэт старой ведьмы болезненными, слезящимися глазами.

— Я похороню тебя здесь вместе с ней, если ты ничего не сделаешь.

Старуха скинула со спины рюкзак, воткнула четыре палки в песок и набросила на них покрывало.

— Примотай веревкой, чтоб ветром не унесло, а я посмотрю пока на твою Альшиту.

Пока он приматывал покрывало засиывшими и несгибающимися пальцами, Джабира приоткрыла веки девушки, заглянула в рот.

— Как и думала.

— Что там?

— Яд…

— Давай противоядие!

— Этот яд варила и составляла я сама и не всегда можно успеть что-то сделать. Я дам противоядие, но я не знаю сколько времени отрава пробыла в ее теле и какой урон ей нанесла. У каждого своя способность к излечению. Если Аллаху не будет угодно, то он не возьмет ее к себе.

Аднан поднял глаза на Джабиру и дернулся вперед.

— Я уже слышал про Аллаха. Но я принес ее не к имаму и не в мечеть — я принес ее к тебе, а ты давно не в ладах со Всевышним. Так что я надеюсь ты придумаешь способ вернуть ее к жизни. Потому что я придумал десятки способов отправить тебя к самому дьяволу.

— Значит такова моя участь. Я дала ей настойку. Действовать она будет медленно. И я не сразу смогу сказать тебе что-то обнадеживающее… если дня три продержится — будет жить.