ГЛАВА 16

Возвращаться в этот дворец с заднего входа, с той стороны, куда входят слуги, оказалось для меня намного лучше, чем входить в него по мраморным ступеням вместе с Рамилем. На меня никто не глазел, никто не трогал. Я никого не интересовала. Но где-то там внутри, там, где все еще жила какая-то жалкая надежда, где жила любовь, все еще содрогающаяся в предсмертных судорогах и никак не умирающая, мне было больно.

"— То есть мне не показалось, что белоснежная русская красавица воротит от меня нос? Что такое? Все еще мечтаешь вернуться домой или хотела найти кого-то побогаче?

— Не показалось. Я не хочу быть второй и третьей женой, лучше быть игрушкой и шлюхой, так честнее. Я не хочу, как она… смотреть на твоих новых любовниц и жен, не стану я склонять головы и преклонять колени, ожидая великой царской милости. Я не в таком мире росла. Я росла там, где у мужчины есть только одна женщина, а все остальное считается изменой. И где любовь не покупают за деньги и не принуждают к ней.

И он усмехнулся снова, а глаза посветлели, и в уголках появились забавные морщинки, а потом рассмеялся громко и весело, его настроение изменилось по щелчку пальцев. Как же сильно преображается его лицо, когда он смеется… не устану этому поражаться каждый раз. И смех… когда он искренний — такой заразительный.

— Маленькая ревнивая, Альшита… не хочет делить меня с другими женщинами? В этом вся проблема?

Склонился к моему лицу, а я уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— Чтобы ревновать, надо любить, — выпалила я, а он рассмеялся еще сильнее и провел ладонью по моей щеке, лаская скулу большим пальцем и всматриваясь мне в глаза своими проклятыми зелеными ядовитыми омутами ада.

— Ревность — это сердце самой любви, Альшита. Нет ревности без любви, а любви без ревности. Они единое целое, — наклонился, преодолевая сопротивление и скользя щекой по моей щеке, вызывая этой нежностью трепет во всем теле, — глупая, маленькая зима. Ничего ты не понимаешь, — шепот щекочет мочку уха, и пальцы, впившиеся в его плечи, ослабевают, и руки невольно тянутся обхватить мощную шею, чтобы привлечь к себе. — Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена, можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница, но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина.

Сердце дрогнуло так болезненно, что показалось, оно ударилось о ребра и разбилось, руки невольно взметнулись вверх и зарылись в короткие густые волосы на его затылке.

— Тоже любишь Омара Хаяма? — и сама невольно потерлась щекой о его щеку. Впервые не колючая, а гладко выбритая, и так умопомрачительно от него пахнет страстью.

— Ана Ба-хеб-бек… Альшита"…

Тряхнула головой и проглотила слезы, не позволяя им скатиться из глаз… Ана Ба-хеб-бек… только эхо от этих слов, только боль, только страдания. А ей… своей новой жене он говорит их? А ведь тогда… я ведь была счастлива рядом с ним, я с ума сходила от его признаний. Я уже любила его, хоть и не признавалась себе в этом Сколько раз во снах я слышала его голосом "я люблю тебя" и просыпалась в слезах. Только ты никогда не поверишь мне, Аднан ибн Кадир. Ты слеп в своей ненависти… ты жесток в ней. Ты хуже лютого зверя. Тот хотя бы не мучит, а сразу перегрызает горло.

* * *

Меня вели все в то же крыло, но по другой лестнице. Скорее всего, мою бывшую спальню уже отдали новой жене Аднана. Рядом с его покоями, чтобы мог входить к ней и брать ее, когда захочет. Как когда-то со мной. Кажется, я начинаю привыкать к боли, и она уже не заставляет меня задыхаться от едких приступов.

Условия здесь, конечно, отличались от тех, что были раньше в покоях наложниц и жен, но после пустыни и ночлега в грязном сарае мне снова мягкая постель и душевая покажутся истинным раем на земле. И мне все равно — будет ли здесь царская роскошь или нет. Я смертельно устала. Я просто хочу упасть на настоящую постель и уснуть хотя бы на несколько часов. Но мою комнату мне еще не показали.

Здесь всем заправляла Бахиджа. Меня отдали в ее распоряжение, едва я ступила ногой на второй этаж. Навстречу тут же вышла высокая, полная женщина, укутанная в темно-бордовый хиджаб, расшитый золотыми нитками. Ее лицо было обсыпано рябыми пигментными пятнами, а глаза имели грязно-болотный цвет. На вид невозможно было определить ее возраст. Но суровые складки в уголках губ и надменный взгляд не располагали к доверию и расслаблению. Увидев меня, она вздернула одну бровь и бросила злобный взгляд на слугу, который меня привел:

— И почему все это должно свалиться на меня? Почему ее не отправили в покои к женам господина Кадира?

— Откуда мне знать?

— Конечно, откуда тебе знать. Ты никогда и ничего не знаешь. Рамиль, шельма, знает об этом? Знает, что я теперь должна присматривать за бывшей шармутой хозяина и беспокоиться о том, чтоб ей здесь глаза не выдряпали?

У меня вся краска прилила к лицу и руки сжались в кулаки — она меня узнала. Они все меня здесь узнают. И снова ненависть, снова неприкрытая лютая ярость.

— Что хорошего в том, что здесь будет болтаться эта девица, которая в немилости у Господина и госпожи Заремы? И весь гнев падет на мою голову, едва та ее увидит. А если обидит, то снова падет гнев на мою голову уже от Господина.

— Вряд ли от Господина, — посмел тихо заметить слуга.

— Много ты понимаешь. Я здесь не первый день. Сегодня у него в опале, а завтра у него в постели. Была б по-настоящему в опале, не было б ее во дворце. Избавился бы давно, а не искал местечко потеплее да посытнее. Натерпимся мы с ней горя. Помяни мое слово, Мурад. Идем за мной, русская.

Даже не взглянув на меня, она пошла вперед тяжелой походкой, а я следом. Остановилась перед дверью, загремела ключами, отперла ее и прошла внутрь. Помещение напоминало склад. Она включила свет. Взяла белье с верхней полки и нечто пестрое на соседней, продолжая что-то ворчать себе под нос, а мне было все равно. Большего унижения, чем прислуживание его первой жене, он и не мог для меня придумать. Хотя хуже было бы прислуживать той… что сейчас в милости и купается в его ласке. Боже. Как я могу думать, что хуже и что лучше. Мы в современном мире, а я в рабстве, и ко мне относятся как к собаке, которую иногда гладят, а иногда колотят. Бахиджа подошла ко мне и сунула мне в руки постельное белье и одежду.

— Слушай меня внимательно, русская. Не помню твоего имени…

— Настя, — сказала я и вздернула подбородок.

— Не знаю таких имен. У меня от них скулы болят и язык печет. Имя назови то, что хозяин дал.

— Он его и отобрал. Как хочешь, так и называй, — сказала я и забрала у нее постельное белье.

— Не зли меня. Я здесь твои мама и папа. Я здесь решаю, как ты будешь жить, что есть и как к тебе отнесутся другие. Не забывай, ты уже не спишь в постели хозяина. Кончилось твое время. Никто и не вспомнит, кем ты была… никто, кроме Заремы. А она может превратить твою жизнь в ад, и только я могу сделать этот ад более или менее терпимым.

Она обошла вокруг меня, а потом подперла пышные бока руками:

— Так вот, здесь тебе не верхние этажи, милая. Здесь вкалывают и отрабатывают каждый кусок хлеба, поняла?

— Разве меня не определили за сыном Заремы присматривать?

— Госпожи Заремы. Для тебя она Госпожа и первая жена Аднана ибн Кадира. Мать наследника. И нет. Если хочешь спокойствия и нормального существования, не будешь на глаза ей попадаться. Ясно? И уж точно не надо тебе к наследнику и близко подходить. Не надо змею за хвост дергать.

Конечно, я понимала, что она права. Но какая-то часть меня бунтовала, какая-то часть меня как всегда не могла покорно склонить голову.

— Слушайся меня во всем и жить будешь совсем не плохо. А если разозлишь, то пошлю уборные драить и помои выносить хозяйские. Работу здесь я распределяю. С завтрашнего дня приступишь. Соринку увижу — останешься без ужина. Инам, — она окликнула девушку, которая беззвучно подошла к нам, и я даже не заметила ее. И лишь теперь увидела, что позади меня стоит худенькая черноглазая бедуинка в темно-синей одежде. — Отведи русскую в ее комнату. В ту, что раньше занимала Лазим. Пусть вымоется и спускается на кухню. Сегодня будет празднество по случаю возвращения младшего сына Господина, и у нас много работы. На кухне лишние руки не помешают.

Инам — худощавая, высокая с очень большими темными, бархатными глазами и тонкими губами. Она напоминала мне перепуганную и загнанную лань. Девушка повела меня за собой по длинному коридору, устланному узорчатым ковром.

— Бахиджа не плохая. Ты не бойся ее и не злись. Она о каждой из нас заботится. По-своему, конечно, но заботится. Главное, не попасть к ней в немилость. Она просто боится, что у нас будут серьезные неприятности.

— Какие? — тихо спросила я, следуя за ней и стараясь не отставать.

— Не знаю, но могут быть. Она редко ошибается. В прошлый раз, когда сказала, что будут неприятности — так и было.

Потом резко повернулась ко мне:

— Из-за тебя.

Я остановилась, прижав к груди постельное белье и полотенце.

— Из-за меня?

— Из-за тебя. После того, как тебя отравили, одну из девушек жестоко казнили, а госпожу Зарему сослали из дворца. Вместе с ней чуть не выгнали и Бахиджу. Кадир уволил половину слуг, поваров и кухарок. Вышвырнул на улицу, и их больше не взяли ни в один дом.

— Но Зарема вернулась.

— Ее господин Кадир вернул. Еще до того, как она родила. А как увидал, что ребенок на сына его похож, так и вовсе к себе его забрал. О, Аллах, этот мальчик растопит любое сердце.

И тут же где-то рядом раздался тоненький детский смех, а у меня болезненно сжалось сердце. Так сильно сжалось, что на какие-то доли секунды я перестала ощущать свои ноги. Они стали ватными. Смех так напоминал заливистый хохот Буси, что у меня начало жечь глаза и драть в горле. Я резко обернулась и, тяжело дыша, всхлипнула, когда он донесся до меня снова. По коридору бежал маленький мальчик. Он смеялся, оборачивался назад и бежал прямо к нам с Инам. Пухленький, одетый в пеструю одежду, с курчавыми черными волосами, торчащими в разные стороны.

— Джамаль. Вернитесь. Джамаль.

Мальчик буквально кубарем подкатился к моим ногам, заливаясь хохотом, и тут же вскочил на маленькие ножки, задрал голову, с любопытством меня разглядывая. А я разглядывала его, и в груди так больно стало, так невыносимо больно, что захотелось закричать. Мальчик был невероятно похож на Аднана. Как две капли воды. Его огромные зеленые глаза смотрели на меня, а смуглая мордашка слегка вытянулась от озорливого любопытства. И эти волосы иссиня-черные, завитые на концах, непослушные, густые. Точно, как у Аднана.

"Да, я видела твоего сына, Альшита. Я сама закрыла ему глаза. Они были такие же ярко-зеленые, как и у его отца". — голос Джабиры зазвучал в голове, бередя старые шрамы, расковыривая их и вскрывая кровоточащие раны.

Я сама не поняла, как опустилась на корточки, всматриваясь в личико ребенка… А ведь мой сын мог быть именно таким. Ему было бы сейчас столько же лет, как и этому малышу, и он тоже был бы похож на своего отца, как две капли воды. Мой мальчик… я бы отдала все на свете, чтобы вернуть тебя обратно, чтобы ты был жив. Я бы даже согласилась никогда не брать тебя на руки и не называть своим сыном, но только бы знать, что ты живой… Не смогла удержать тихого стона и навернувшихся на глаза слез.

Малыш протянул руку и тронул мое лицо. От неожиданности я вздрогнула и обхватила маленькую ручку. По всему телу прошел разряд электричества, и боль оглушила настолько, что я больше не могла разглядеть лицо малыша из-за слез. А он провел пальчиком по моей щеке.

— Плачет… — сказал тихо и посмотрел на Инам.

— Что здесь происходит. Почему Джамаль бегает по коридорам?

Голос Заремы раздался неожиданно и оглушительно громко. Я вскочила на ноги, а ребенок тут же одернул руку и широко распахнул глазенки. Кажется, он испугался. Первая жена Аднана плыла по коридору в нашу сторону. Одетая во все золотое, она себе не изменяла в любви к вычурности и броским нарядам. По мере того, как приближалась, ее лицо кривилось от удивления и дикой ярости. Она буквально подскочила и, схватив малыша за руку, одернула его от меня с такой силой, что он заплакал. Но она не пожалела, схватила на руки и сунула его девушке, прибежавшей следом.

— Как ты смотришь за ребенком, Лайан? Почему Джамаль бегает по коридорам? Немедленно унеси его.

— Простите, Госпожа. Джамаль такой шустрый мальчик, он так быстро бегает, что я не поспеваю за ним иногда.

Ребенок громко плакал, смотрел на Зарему и буквально захлебывался рыданиями, а у меня все внутри переворачивалось от желания протянуть руки, схватить его и утешить. Меня аж начало трясти и заболело в груди.

— Значит, толстая. Значит, слишком хорошо кормят тебя. Вот и посидишь два дня без обеда и ужина, чтоб бегала быстрее. Уноси ребенка. Видишь, как он разорался?

Девушка унесла кричащего мальчика, а Зарема тут же стала передо мной, и ее черные брови сошлись на переносице.

— ТЫ? Что ты здесь делаешь? Кто впустил тебя сюда?

Инам попыталась что-то сказать, но я ее опередила.

— Твой муж. Он решил, что теперь я буду прислуживать тебе и твоему сыну.

Глаза фурии метали молнии, но она немного отошла назад. Видимо, слова о том, что это распоряжение Аднана, слегка отрезвили ее.

— Моему сыну хватает нянек. Он не нуждается еще в одной. Но раз мой муж распорядился, то не мне ему противоречить. Будешь убираться в моих покоях и в покоях единственного наследника Кадира. Я позволю тебе вытирать пыль с его игрушек и выносить горшок, так уж и быть.

Потом усмехнулась уголком чувственного рта:

— Я же говорила, что век белобрысых шармут недолгий. Ты теперь никто, что и требовалось доказать. Одного не пойму, почему жива до сих пор… Но мне доставит удовольствие, когда ты будешь чистить мою обувь и перестилать мою постель, после того как мы с моим супругом сомнем все простыни в порыве страсти.

Теперь уже усмехнулась я:

— Век не долгий не только у шармут, но и у жен. Иногда и тем, и другим находят замену. А смятые простыни будут менять совсем в других покоях. Не знаю, кто более жалкий в данной ситуации — бывшая любовница или покинутая и надоевшая жена, которая перестала быть единственной?

Улыбка пропала с лица Заремы, и сквозь смуглую кожу проступила бледность. Она резко развернулась и пошла прочь по коридору. Кажется, я только что нанесла ей серьезный удар, и первая жена не знает, что ее супруг привез с собой вторую. И нет, я не испытала злорадной радости. Я, скорее, ощутила еще большее разочарование. А издалека доносился детский плач, он нервировал и бередил душу, мучил и сводил с ума. И перед глазами стояло маленькое смуглое личико с зелеными глазами. Чем-то неуловимо похожее на личико Буси. Его мать даже не вошла в детские покои, она проследовала дальше, скользя золотистым шлейфом своего наряда в полумраке длинного коридора.

— Идем, не стой здесь. Времени в обрез, а на кухне работы по самое горло. Невзлюбит тебя Бахиджа и превратит твою жизнь в ад. Ты лучше язык за зубами держи. С Заремой не ругайся. Она коварная. Очень коварная. Ей лучше на глаза не попадаться.