ГЛАВА 23

Я, как сквозь белую пелену, смотрела, как Джабира крутится вокруг Аднана, как смазывает его раны, что-то шепчет и водит руками над его телом, а потом вливает ему в рот темную жидкость из склянки. Силы покидали меня, глаза закрывались, но я не могла себе позволить заснуть или потерять сознание. Я хотела убедиться, что с ним все в порядке, и лишь тогда позволить себе прилечь.

— Вовремя. Как же вовремя ты его успела притащить. Еще б немного, и началось бы заражение. Он слаб и обескровлен, и я понятия не имею, какие силы позволили ему продержаться так долго.

— Он сильный, — тихо прошептала я, — он очень сильный.

— Нет. Это ты сильная. Если бы не ты — он бы уже давно умер. И я понятия не имею, как такая хрупкая худышка, как ты, смогла притянуть здоровенного мужика по песку столько километров.

— Мне помог Анмар.

— А до этого? — она покачала головой. — Любовь имеет чудовищную силу. Нет ничего в этом мире сильнее, чем любовь… как, впрочем, и разрушительней нет.

От облегчения, что я наконец-то здесь, что нашла ее, по моим щекам покатились слезы, я прижала руки к лицу. В этот момент мне казалось, что все силы иссякли, словно их хватило ровно до того момента, как Джабира сказала, что, возможно, Аднан будет жить. Она еще долго возилась, причитая и что-то нашептывая зловещим голосом. А я сквозь дремоту и дикую усталость смотрела на ее четкие и выверенные действия и чувствовала, что я совершенно опустошена.

Самое жуткое оказалось — расстаться с ним еще раз. Отдать его в лапы смерти. Я бы, наверное, не смогла это пережить снова. Я готова была за него драться с тысячью шакалов, со всеми песками Сахары и с собственной слабостью.

— Все, что было возможно, сделано, — Джабира вышла ко мне с окровавленными руками, опустила их в таз и начала смывать кровь. — Все раны тяжелые. Каждая из них могла стать смертельной. Он потерял много крови. Будет жить или нет, я не знаю. Если и выживет, останется хромым, перерезано сухожилие. Оно срастется, но бегать, как прежде, он не сможет. Но это самый лучший из прогнозов.

— А самый худший? — тихо спросила я и прижала руки к груди, чувствуя, как болезненно колотится сердце.

— Худший — это то, что пойдет заражение, и он умрет от него в ближайшие несколько суток. Я не волшебница — я всего лишь знахарка. И не всегда хватает моих травок и заговоров, чтобы поставить человека на ноги иногда нужны и врачи. А времени привезти сюда врачей у нас нет, как и отвезти туда его. У меня нет никаких средств передвижения. Так что… все в руках Аллаха. Как он решит, так и будет.

Я чувствовала, как хочется закричать, и не могла, смотрела на ведьму, то сжимая, то разжимая ладони.

— Просто будь рядом. Это все, что можно сейчас сделать для него.

Добавила ведьма и отвернулась, сбрасывая в урну кровавые бинты.

— Ничего не стоит ненависть, скрывающая под собой жгучую и дикую любовь, которая до безумия испугалась смерти. Она мгновенно сбрасывает свою черную маску и падает к ногам костлявой, чтобы вымаливать у нее отсрочку до собственной агонии. Ведь это не он страдает от боли… он без сознания, от его боли корчишься в агонии ты. Дай свои руки. Я займусь ими.

Джабира осторожно подтолкнула меня к табурету, и, когда она тронула воспаленную кожу, пытаясь отодрать куски ткани, я скривилась от боли, но не издала ни звука.

— Очень сильные ожоги. Твоя кожа не выносит солнца. Тебя отторгает даже наша природа. Но ты, словно ей назло, выживаешь, держишься, борешься там, где другие давно бы сдались и сдохли. А говорят, что любят вопреки… нееет, это все ерунда. Любят не только вопреки. Я знаю, за что так люто полюбил тебя самый дикий зверь Долины смерти.

Я закрыла глаза, позволяя прохладным пальцам Джабиры наносить мазь мне на горячую плоть. Постепенно становилось легче, невыносимое жжение утихало.

— Со временем забудется, может, останутся шрамы, но, скорее всего, мазь все залечит. Она очень сильная, твой организм хорошо борется.

— Я не позволю.

— Что не позволишь?

— Аллаху решать жить ему или умирать. Я не отпущу. Человек может бороться… а Бог лишь помогает ему в этом.

— Моя девочка, невозможно что-то позволять или не позволять высшим силам. Мы можем лишь молить их о милосердии. И возможно, они сжалятся над нами. Но Аднан… он гневил эти силы не раз и не два. Играть со смертью в прятки — это очень опасно. Обычно она всегда рано или поздно выигрывает.

Отрицательно закачала головой, понимая, как сердце рвется на части. Я не могу это принять. Никогда не приму. Я вскочила на постели, поморщилась от резкого головокружения, опираясь на стену, чувствуя, как дрожат колени от слабости.

Ведьма молчала и не смотрела на меня, потом поставила на стол баночку с зеленой мазью.

— Смазывай ему раны как можно чаще. Промывай и смазывай. Если будет жар или лихорадка, ты знаешь, что делать. Я тебя уже учила. Я должна уйти. Мне надо собрать некоторые травы, которые понадобятся ему через дня три-четыре, и настоять отвары. Не бойся, здесь тебя никто не найдет. Это место знала только моя покойная бабка и я. Если бы не Анмар, ты бы его не нашла.

— А он… он как нашел?

Я сжала баночку в ладони.

— Мы, как два изгоя и изгнанника, нашли друг друга. Все это время Анмар жил у меня… Но иногда убегал, чтобы тоскливо рыскать по пустыне и выть по своему хозяину… Ты должна смириться и верить. Каждый искупает свою вину и у каждого своя мера искупления.

— Я больше не хочу. Я достаточно искупила любую вину. Ценой жизни моего сына. Своими страданиями. Я больше не стану ждать никаких свершений свыше. Я просто не намерена дать ему уйти.

Джабира усмехнулась.

— Кто знает, может, твое упрямство и отчаянное желание, чтобы он выжил, будут сильнее самого провидения.

— А ты… ты видишь — будет он жить или нет?

— Я больше ничего не вижу… Мои видения приходят, когда хотят, и уходят. Иногда я десятилетиями не могу ничего предсказать. А иногда мои видения ошибочны.

* * *

С трудом переступая дрожащими ногами, вышла их пещеры на свежий ночной воздух. Ветер стих, и небо над головой было чистым и усыпанным звездами.

Не отдам. Я никому его больше не отдам. В висках забилась только эта мысль вместе с бешеной яростью. Я достаточно теряла, я достаточно терпела от своего палача, чтобы позволить ему умереть сейчас. У меня есть долг, и я верну его. Он отобрал меня у смерти, а я не отдам его ей. Пусть мы и не будем никогда вместе, но он мой. Вернулась обратно и подошла к постели, и замерла. Когда-то я уже видела его таким. Когда он закрыл меня собой… И сейчас его боль, которая отражалась на бледном и измученном лице, передавалась мне. Словно это меня исполосовали ножом, словно это меня зашивали наживую, поливая мою кожу спиртом.

Я села на краешек постели и склонилась, всматриваясь в его, такое родное, лицо, покрытое капельками пота. Смахнула их с его лба тыльной стороной ладони, не удержалась и провела пальцами по скуле, волосам. Как давно я этого не делала. Как давно не притрагивалась к нему вот так… А сейчас могла смотреть на него часами, не боясь, что он откроет глаза и испепелит меня презрением. Не боясь, что проклятая ненависть вернется и начнет уничтожать нас обоих снова.

Позволяя своим собственным эмоциям рваться наружу, осознавая насколько сильно я боялась, что он уйдет от меня туда, откуда не возвращаются. Еще несколько недель назад я даже не предполагала, что мысль об этом может повергнуть меня в дикую панику, истерику, в шоковое состояние. Я вообще не осознавала, что все еще до безумия люблю этого мужчину.

"Ничего не стоит ненависть, скрывающая под собой жгучую и дикую любовь, которая до безумия испугалась смерти. Она мгновенно сбрасывает свою черную маску и падает к ногам костлявой, чтобы вымаливать у нее отсрочку до собственной агонии. Ведь это не он страдает от боли… он без сознания, от его боли корчишься в агонии ты"…

Да, я корчилась в агонии вместе с ним. Все эти несколько дней, что Джабиры не было в пещере, я сходила с ума, я то молилась, то плакала, сжимая его горячие, как кипяток, руки, то пыталась отогреть, когда они становились холоднее льда. Раздевалась и ложилась к нему в постель, чтобы греть своим телом. Растирала ноги, грудь, плечи. Возвращая кровообращение. Отпаивала отваром, промывала жуткие раны и накладывала на них новые повязки. Чтобы не сойти с ума от отчаяния, я рассказывала ему о Бусе. Вспоминала, как у нее прорезался первый зуб, и она грызла им куски мяса, как настоящий маленький мужчинка. Как сделала свои первые шаги, как сказала первое слово… И он бы не поверил, если бы я сказала ему, что первым ее словом было его имя. Потому что я рассказывала ей о нем каждый день. Сочиняла сказки о храбром принце Аднане и о том, как он побеждает зло. В моих сказках он никогда не умирал. Он женился на обычной белокурой девушке, и у них родились чудесные сын и дочка.

А иногда рассказывала ему о том, как же больно переживать смерть нашего второго малыша. Как иногда представляю нас всех вчетвером. Счастливых. Там в каньоне, где вдали виднеются миражи. Я словно вижу всех нас там. В розовой дымке. А когда его трясло в лихорадке, я сжимала его тело руками и пела ему колыбельные, как и ей. Бывало, мне даже казалось, он меня слышит, казалось, что моментами его дыхание становилось ровнее, и он словно слушал каждое мое слово.

Джабира вернулась, и первыми ее словами было:

— Он еще жив. Хорошо. Это очень хорошо. Я думала, что зря ищу все эти коренья. Отлично. Мы сейчас отпоим его новым отваром и попробуем снизить жар. Я привезла из деревни антибиотик. Он должен помочь вместе с травами. А ты иди приляг. На скелет уже похожа. Извела себя.

— Не могу… мне страшно уснуть.

— Боишься, что пока будешь спать, смерть придет и украдет его у тебя?

Я кивнула, а она усмехнулась одной своих зловеще-всезнающих усмешек.

— Не заберет. Раз до сих пор не забрала. Будет жить. Опасность миновала.

Приложила руку к его лбу.

— И жар спал. Сейчас начнем давать антибиотик, и откроет глаза, если даже не раньше.

* * *

После того как Джабира закончила накладывать повязки с новым лекарством, и мы влили Аднану антибиотик вместе с настойкой, я легла на постель из шкур рядом с ним. Это уже было настолько привычно, что я даже не задумывалась о своих действиях. Прижалась лбом к его голому плечу и сдавила в своей ладони его руку.

Сама не заметила, как провалилась в сон или беспамятство. Когда открыла глаза, в пещере опять никого не было.

Сейчас я понимала, что не помню, как мы с Анмаром дошли сюда. Не помню, что говорила и делала ведьма в эти дни, не помню совсем ничего, только боль: как физическую, так и моральную, а еще дикий страх, что она не сможет его спасти и что мы не успели.

Я приподнялась и посмотрела на Аднана. Наконец-то он просто спал, а не метался в лихорадке и беспамятстве. Кожа приобрела обычный темно-бронзовый оттенок, который так поражал меня еще с первого взгляда на этого дьявола. Никогда бы не подумала, что смогу снова касаться его, изучая, лаская гладкую бархатистую кожу.

Даже страдания и болезнь не изменили его. Мощный, живой. Жидкая ртуть под лоснящейся кожей, бугрящейся мышцами. Его дыхание наконец-то выровнялось.

Провела кончиками пальцев по всем чертам лица, по его ровным густым бровям, по векам, очертила линию носа, полные губы.

— Мне кажется, я не видела тебя целую вечность. Знаешь, все эти годы, что я считала тебя мертвым, я помнила, какая она наощупь — твоя кожа… как ты пахнешь пустыней, грехом и кальяном. Я так скучала по твоему запаху…

Прикоснулась кончиком носа к скуле и повела им вверх. Втягивая запах его кожи. Именно его. Чистый аромат пота, песка, крови и боли. Мелкими поцелуями прошлась по тонкому шраму на виске.

— До того, как я увидела Джамаля, я представляла нашего сына сама в своих фантазиях… а сейчас… мне так стыдно, но у нашего сына лицо… лицо Джамаля. Это неправильно, это какое-то ужасное предательство. Но малыш так на тебя похож, как две капли воды, и я так сильно полюбила его, что я просто не могу представить его другим.

Провела пальцами по груди, поглаживая воспаленную взбухшую кожу возле повязок. Находя новые и старые шрамы, узнавая его тело заново, чувствуя, как под моими пальцами выпукло выделяются мышцы. Наслаждаться каждым прикосновением.

— Буся не любила, когда я плачу. Она плакала вместе со мной. Говорила, что ей болит. И мне приходилось прятаться от нее, чтобы плакать о тебе.

В эту секунду я почувствовала, как его пальцы крепко сжали мои пальцы, и тут же, вскрикнув, приподнялась. Аднан приоткрыл глаза и смотрел на меня из-под тяжелых век слегка затуманенным взглядом. Я хотела с воплем выбежать к Джабире, но он не выпустил мою руку. Пошевелил губами, но я не могла разобрать ничего. Наклонилась ниже и смогла понять лишь слово "болит". Встрепенулась, откинула одеяло и провела ладонью по его израненной ноге.

— Болит? Где? Я сейчас принесу обезболивающее. — снова попыталась вскочить, но он удерживал и тянул к себе.

— Когда ты… — посмотрел мне в глаза, — болит… когда плачешь.

А у меня слезы из глаз не просто покатились, они полились ручьями.

— Моя дочь… — и сухие губы растянулись в слабой усмешке, и на едва затянувшихся трещинах появились капли крови. — моя дочь… права…

Я бы закричала в этот момент, но я не могла. Я лишь открывала рот и судорожно ловила воздух, глядя на его бледное лицо и невольно вытирая кровь с его губ.