19. "Те же яйца, только в профиль"

Как же мне влетело тогда от матери… За волосы! Были бы чуть длиннее, непременно бы оттаскала за вихры! С бабушкой до этого обошлось без крика. Она тихо спросила:

— Он того стоит?

Как? Как она поняла, что это было сделано для него?

— А при чем тут он? — глупо выгораживала я дуру внутри себя. — Я просто… Просто поняла, что… Что могу так же подарить кому-то надежду… У меня же волосы такие солнечные…

Да, только ты была тогда мрачнее тучи. Ты не верила, что он приедет или даже просто позвонит. Бабушка лишь головой покачала, а мать — кулаками. И тогда, на третий день, который прошел без ответа, без привета от Игоря, у тебя уже не осталось для себя оправданий. Мать орала, как ненормальная. Хотя среагировала абсолютно нормально: даже мысли не допустила, что я сделала это для того, чтобы понравиться Игорю.

— Нельзя быть такой внушаемой! Нельзя! Пусть делает со своими волосами, что хочет. Но Малина… Это же все… Все, что в тебе было…

— В плане? Все? — выдохнула я в запотевший стакан с чаем.

— Все… Ты без волос самая обыкновенная.

Я смотрела на мать, чуть не плача.

— Давай, Линка, налысо! — дала мне сестренка словесный подзатыльник. — Снова станешь у нас необыкновенной. Только смотри, чтобы кришнаиты тебя за свою не приняли!

И заржала — а я на себя без слез смотреть не могла. Мама сложила на подстригавших меня теток все маты. Она бы, во-первых, малолетнюю дуру сумела б отговорить. А во-вторых, хотя б каре оставила, чтобы легче было отрастить обратно до нормальной длины, а теперь что?! Челку невидимками закалывать!

— Ежик, ежик ей стриги! — летала вокруг нас Светка, и я пожалела, что не пошла к матери в салон.

Дома мне реально голову промыли — в трех водах, и даже с марганцовкой мозги прополоскали!

Как же я ревела в те ночи, как ревела…

— Давай вернём моду на норковые шапки! — не унималась добрая сестренка. — Их можно и в помещении не снимать.

— Ей лисью надо… А это дорого, — не заткнула старшую дочь моя мать.

— Лучше кавказскую из овчины! Типа, натуральная химия! Можно длинную папаху, будет мокрая химия…

Мне хотелось Светку убить! И заодно Игоря, что влез в мою жизнь со своим париком. Снял походя с меня скальп! Победитель…

А вот бабушка глядела на меня с сочувствием.

— Ну, зимой все в шапках ходят, а весной, если все еще не будешь себе нравиться, бандану вашу нацепишь…

Ну да, бандану… Какими модными тогда бабульки все разом стали…

— Было у тебя с ним что-то? — спросила бабушка через пару дней.

Я кивнула: чего отрицать?!

— Даже не позвонил?

Я мотнула головой.

— Забудь его…

Если бы это было так легко…

— Волосы отрастут…

А память? Память кто сотрет?

— Что на день рождения хочешь? — задала бабушка вопрос, который теперь жег душу раскаленным железом.

— Я уже маме сказала — хочу плеер с дисками. Сама собиралась купить, но не собралась пока…

Собиралась заодно не плакать по Игорю и не сумела собраться…

— Малина, ни один мужик твоих слез не стоит, — говорила бабушка, сидя на краю моей кровати. — Тем более, когда плакать не о чем. Ничего ж не обещал… Ну было и было… Другой еще лучше окажется.

Если бы так просто было не думать о нем! Весь рабочий день в зеркалах я видела последствия запретного секса. Нужно было еще и снести украшения в ломбард, чтобы забыть. Но бабушка запретила. Сказала — дорогие они, надуют тебя. Она в товарах разбиралась профессионально. Да и серьги с советской этикеткой были, пожелтевшей, но с печатью качества. Пусть лежат на черный день, а потом даритель забудется, а классика вечна… Всегда в моде. Ты просто еще не доросла до такого, Малина.

Пятнадцать лет после этого волосы отращивала. А ума не вырастила. У Игоря его, правда, тоже больше не стало в отношении меня и своих подачек.

— Малина, это что такое? — ахнула мать, когда мы с Гошкой разгрузили такси. — У нас снова дефицит в стране? Ты чего жратву приволокла? Переезжаешь?

— Нет. Я случайно заказала…

— Случайно?

Мать буравила меня взглядом.

— Мам, ну если ты догадалась, зачем унижаешь меня расспросами?

Мать опиралась на дверной косяк. Стояла спиной к заваленному столу, на котором проводил ревизию продуктам ее младший внук.

— Если бы я поняла, то не спросила бы… Опять кого-то к себе подселила?

— Нет… Не селила, сам пришел. Сам ушел. Продукты остались. Мне с ними делать нечего! Съедите…

— Кто такой?

— Мам, те же яйца, только в профиль. Тебе знать не надо…

— И как давно?

— Мам, я не хочу говорить… Все, никого нет…

— А я тебе говорила, что ты светишься? Говорила?

— Мам! — я шарахнула ладонью по двери ванной, и та захлопнулась с громким щелчком. — Все, никого нет. Кроме собаки, у меня никого нет и никогда не было. Я пошла к Грете.

— С тобой, как в анекдоте. Даже чаю не попьешь! Ну вот что ты притащила все это нам? Соседям бы раздала, — мать уже голос повысила до крика. — Бомжам на помойку выставила! Да сама сожрала на крайняк! Вот чего ты мне нервы треплешь? В лицо одно говоришь, за спиной другое творишь.

— Мам, я Гошке все это принесла. Не вам…

И не вам меня судить — моя жизнь действительно моя, я вам жить не мешаю, а вам всегда интересно, что там у меня… Вам только мою собаку не жалко. Все думаете, что она мне обуза… А обуза в моей жизни только одна — улыбаться вам всем и говорить, что у меня все хорошо, чтобы вы не нервничали.

— Я пошла… Мне еще с собакой гулять.

Господи, если бы не Грета, я бы на стенку давно полезла. Почему никак не могу научиться жить для себя? Ведь это должно быть так просто при моих исходных данных. Отдельная жилплощадь, приличный доход и пока еще довольно приличное здоровье. Три составляющие успеха свободной женщины. Но синдрома младшей дочери, конечно, никто не отменял.

Следующий день прошел под флагом еще большего стресса. Я чуть не выкинула в помойное ведро Знаменевские алименты, а потом подумала, что Грета ни в чем не виновата, и эти консервы ей действительно нравятся. Не солянка же это с папочкиными микробами! Нервы, нервы, нервы… Я даже взяла у девчонок круассан, хотя давно не позволяла себе сидеть на работе на кофе и булках. Было тошно. Очень. Голова раскалывалась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Вечером захотелось упасть и не вставать. Я так и сделала. Но только упала, звонок в дверь. Люди добрые! За что… Только бы не соседка с улыбочкой, а не подстрижешь меня вот прямо сейчас? Ну очень нужно! Это будет, точно будет… Ближе к Новому году. Ненавижу Новый год, потому что когда люди хотят прогулять всю ночь, мне эту ночь хочется проспать без задних ног. Ноги — проклятье парикмахера. Как и звонки в дверь на ночь глядя.

Это же не может быть Игорь! Знаменев не пользуется любезностью соседей и не входит в открытую дверь сюрпризом. Всегда звонит снизу и с барского плеча дарует минуту, чтобы я могла унять детскую радость от встречи с ним и перед встречей с ним. Радость…

Я посмотрела в глазок и чуть не выругалась. Мама! Неожиданно приезжают только тещи, но я не замужем и она не теща для моей семьи. Для нас с Гретой она бабушка, которая живет в лесу, где водятся дикие звери… Ой, дети. Дети выросли, собака постарела, и мы не встречаемся на вражеской территории уже по другой причине.

Интересно, какая напасть погнала мою мать через полгорода? Почти ночью. Не продолжения же вчерашнего разговора о яйцах вкрутую потребовала ее трепетная душа?

— Мама, ты время видела? — выдала я вместо приветствия.

— Помешала?

Я вскинула голову.

— Приехала проверить, не вру ли я? — возмутилась моя душа в голос.

Лицо, кажется, продолжало улыбаться.

— Надеялась, что не врешь. Мне просто нужно было уйти. Я больше не могу там находиться.

— Там — это дома?

Я закрыла за матерью дверь. Она сама повесила на пустую вешалку пуховик после того, как сунула мне в руки пакет. С бутылкой.

— Мама, ты чего?

Я смотрела на дно пакета: рябина на коньяке. Не водка, хоть на том спасибо.

— Мне завтра на работу, — выдала я хмуро.

Пить совершенно не хотелось. А если организм и требовал добавить немного алкоголя в кровь, то точно не с матерью в качестве собутыльницы. Кто его знает, насколько у обеих языки развяжутся. Я за свою жизнь уже сотню раз пожалеть успела, что доверяла матери самое сокровенное. Ни слова поддержки, только осуждения и выдача ЦУ, незамедлительных к исполнению.

— Мне тоже, — выдала незваная гостья. — Я же теперь на курсах преподаю.

— Вот даже как. И не сказала…

— Так ты не спрашивала, — мать сунула в рукав скомканные шапку с шарфом и пошла мыть руки.

Я вернулась к кухонному столу. Чисто. У меня всегда чисто, когда нервы натянуты. Ну а полы роботы пылесосят-моют. Да и сама последнее время чувствую себя железным человеком без сердца. Дашь слабину — сразу подушка мокрая.

— Малина, я что-то вся забрызгалась. Дай мне что-нибудь одеть…

— Да сама в шкафу возьми… — бросила я и отвернулась к столешнице, чтобы поставить чайник.

К чаю ничего, но в пакете был еще маковый рулет в качестве закуски. Ну, алкоголь плюс мак — хорошее такое сочетаньице получится.

— Малина, можно с тобой начистоту поговорить?

Мать стояла у дверного косяка прямо в той же позе, что недавно Знаменев, которого тоже неожиданно на ля-ля пробрало.

— Чего? — кивнула я.

— Если ты его выставила, то почему у тебя в шкафу мужская одежда?

Ну вот же черт из табакерки!

— Потому что он ничего не забрал. Если за месяц не заберет, отнесу бомжам на помойку, как ты и советовала…

Я разговаривала с матерью уже спиной, чтобы отпала необходимость держать лицо, и кусала губы. Только бы чашки не побить.

— Малина, в прошлый раз, когда я тебя видела, ты была другой, счастливой… Выгнала? Или ушел?

— Ушел, мама, потому что выгнала.

В последний раз зажмурилась и обернулась.

— Мам, я уже была одной из многих. Больше не хочу, понимаешь?

Я сама не понимала, для чего снова лгу. Зачем продолжаю ненужный разговор. Почему оправдываюсь в почти что полные тридцать пять лет.

— Малина, ну как ты умудряешься в своем возрасте влюбляться!

Мать села на стул, на котором недавно сидел Игорь. Если бы он задал мне этот вопрос, я бы точно разревелась.

— Не умудряюсь. Умудрилась давно, это отголоски прошлого… Мам, я ошиблась. Мне вдруг показалось, что не смогу жить одна. Теперь точно смогу.

Я принесла на стол чай. Затем достала доску, чтобы нарезать рулет.

— Счастье не зависит от наличия или отсутствия человека рядом. Только от внутреннего состояния, — начала мать философствовать без всякого алкоголя.

— Мам, я не из-за него расстроена, а из-за Греты. Пойми ты это наконец. Я давно из-за мужиков не нервничаю!

— А из-за нее-то что! Собаке пятнадцать лет! Думаешь, ей нравится жизнь в подгузниках?

— Мам… — мне захотелось воткнуть нож в разделочную доску. — Она тебе это не скажет. И я до последнего буду за нее бороться!

Я отвернулась, чтобы бросить нож в раковину — от греха подальше, как говорится…

— Ты чего пришла-то?

— Сбежала, сказала же! Они опять жизни Гошку учат. Я больше не могу это слышать. Он соберет манатки и уйдет, хоть и орет, что они обязаны его до восемнадцати содержать, а там он сам свалит с большой радостью! Вот не надо было отдавать ему комнату…

— Ну да, с родителями на восьми метрах должен был жить! Дайте ему уже наиграться в свои стрелялки — перерастет.

— Это ты говоришь, потому что у тебя детей нет…

— Я в тетрис наигралась же…

— А ты совершенно другая. Ты во всем другая. Но я не сказала, что ты лучше Светки.

— Ты никогда это и не говорила. Наоборот. Я скорее неудачница на ее фоне. Не родись красивой, как говорится…

— Красотой тоже с умом надо пользоваться… Не так, как ты… Я отца вашего выгнала, чтобы вы в такое же говно не вляпались, а ты… Ты же его почти не знала, почему же раз за разом такого же себе иждивенца находишь? Мать говорила, как же ты девочек без отца оставляешь! А я отвечала — хочу им психику здоровой сохранить. А не вышло. Ни с кем не вышло. Этот Коля тоже не отец, никакой не отец. Вот сейчас умом понимаю, что не нужно им было Антошку рожать.

— Мам, ну что ты такое говоришь… Ты-то что говоришь? Родителей мало?

— А потому что всему есть предел. Предел терпению. Молчать уже дальше нельзя. Никак. Я твоей сестре прямо говорю: собери ему чемодан и поставь под дверь его мамочки, если он так тебя достал. Свое говно не греет, оно воняет так же, как и чужое. Я не могу больше в этом зоопарке жить!

Ах, вот зачем она пришла.

— Ты хочешь жить у меня?

Она смотрела мне в глаза. Кажется, целую минуту. Потом взяла бутылку и начала отвинчивать крышку.

— Если бы ты к мужику свалила, то да. А так — нет. У меня еще есть надежда на то, что хоть одна из моих девочек может быть счастливой.

Я поставила рюмки, о которых забыла.

— А что такое быть счастливой? — вдруг спросила я мать.

Она снова уставилась мне в глаза.

— Не жаловаться.

— Так я и не жалуюсь, кажется.

— Так ты счастливее Светки. От этого она еще больше бесится.

— Мам, ты с ночевкой?

— Нет, такси вызову. Мы же не собираемся выпивать всю бутылку. У нас работа. Работа — это такой зверь, который держит внутреннего зверя в узде.

Нет, прячет его внутри, и он мечется, раздирая душу в клочья. Но я не собираюсь жаловаться. Не матери. А подушка все стерпит.