23. "Городские сумасшедшие"

Игорь просто сошел с ума — ну разве вменяемый человек подхватит другого человека на руки, если у этого человека в руке поводок? Еще и без спроса. Особенно, если этот человек женщина. На мой спрос Игорь рассмеялся и смешным голосом прокартавил:

— Гена, а Гена… Давай я возьму чемодан, а ты возьмешь меня! Малина, — добавил уже обычным мягким баритоном. — Ты просишь оставить твои коленки в покое, а сама их напрягаешь. А ноги у парикмахера — самое главное, важнее даже рук. Конечно, если те не мешают им расти из правильного места…

Он снова смеялся, и я снова улыбалась. И не сделала даже попытки слезть с его рук. Ему приятно быть городским сумасшедшим, так мне втройне. Пусть граждане преклонного возраста смотрят с осуждением, а молодежь смеется. В душе-то молодые люди радуются и, может, даже завидуют… Так и хочется крикнуть им: дети, дурите, пока молодые, чтобы в старости не прослыть дурочками. И дурочками… Но кто услышит: в молодости хочется играть во взрослых дураков… Только у таких игр финал предсказуемый: пепелище в груди.

Пятнадцать лет назад я чувствовала себя дурой, а сейчас именно дурочкой. Радовалась, как девочка, на мгновение даже забыла про косящую глазом Грету. Малина, не стыдно? Ну вот что этот мужик с тобой делает? Что хочет, то и делает. Как всегда… За пятнадцать лет ничего не изменилось и, пожалуй, не изменится, пока он наконец не уедет насовсем.

Перестану я его любить? Нет… Сказала сегодня клиентке про собаку, что это подарок человека, которого я очень любила. И люблю, уже не очень… Потому что «очень» любить очень тяжело. Не сказала ей, что он всего лишь мой приходящий любовник вот уже пятнадцать лет. Девочка совсем молоденькая, не поймет, как так можно жить… И мать моя не поймет. Если узнает, что Игорь Знаменцев никуда из моей жизни не делся, убьет. Меня. А то еще хуже — уволит.

— Игорь, тебе пора стричься, — трогаю губами его висок.

Мягкий, не колется. И не пахнет, а так… Всего лишь благоухает. Научился с возрастом не выливать на себя полбанки вонючки. Может, подействовало мое постоянное нытье, что после него хоть топор вешай с гравировкой «все ароматы Франции в одном Игоре». Пошутил, что подарит мне настоящий топор с этими словами — не подарил. Это было бы еще хуже тролля. Как ружье просто так не висит на стене, так и топор. Изрубила бы дарителя на куски за то, что изорвал мне душу… И рвет дальше, а я в одиночестве штопаю ее и укрываю этим лоскутным одеялом мучителя в дни ненастной ненасытной любви.

Холодно на улице, почти зима, а дурак даже капюшон не накинул. Вот, спрашивается, зачем тогда покупать куртку с аксессуаром, который только мешается между затылком и подголовником?

— Что, опять? — отвечает мой любимый ненавистный клиент не своим грудным голосом. — Я ж, кажется, вчера стригся?

— Ты не был у меня месяц…

Пыталась сказать мягко — не очень получилось.

— Простуда, если не лечить, проходит за четырнадцать дней. Я был у тебя две недели назад.

— А кажется, будто месяц прошел… — сразу стушевалась я, вырвалось-то по-привычке.

Две недели назад делал предоплату за следующую стрижку. Сожранную банку варенья так уж и быть вычту из аванса. Игорь единственный, кого я стригу дома. Даже лампочки посильнее в прихожей вкрутила, хотя могла поставить стул, где угодно — если Игорь и смотрел в тот момент в зеркало, то только на меня. Мне так хотелось думать. Конечный результат его удовлетворял. Во всяком случае, Игорь никогда не перестригался. Я бы заметила и не простила. Возможно, ему и не нравилась моя работа, но рисковать ради головы другой частью тела, он не желал…

Игорек, милый Игорек… Нет, так я тебя вслух называть не буду. Ты мне не внучек…

— Ты стригся два месяца назад, — до дрожи в зубах хочется укусить его за мочку. Не удовольствие доставить, а причинить боль. — И давай уже седину начнем закрашивать? А то сорока нет, а ты…

— В душе мне давно уже сорок, — дернул он головой, чтобы поймать мои губы.

На секунду. Это же неприлично, целоваться на улице. Только таскать на руках даму с собачкой можно. Это его мораль не запрещает.

— Это у меня душа через уши наружу прет.

— Душа живет в груди, — пытаюсь шутить с ним в унисон.

— Ну, а оттуда через горло в уши лезет… — и снова заговорил серьезно, особенно мое имя грубо прозвучало: — Малина, я не буду краситься. Я ведь мужик. Ну хоть чуть-чуть? Хочешь, виски под ноль убирай или брей налысо. Мне-то пофиг, но если тебе не нравится… Вперёд!

Он подмигнул? Так точно! Ну да, это тогда тебе не было пофиг. Тогда ты делал это для больного друга…

— Игорь, мужики во все времена красились. Египтяне закрашивали седину соком можжевельника. Они были умными, а вот римляне месяцами вымачивали в уксусе пиявок, чтобы получить чёрную краску. Представляешь, как воняли их волосы! Я же не пиявок тебе предлагаю!

— Да ты сама как пиявка. Пока всю кровь не высосешь, не отстанешь. Сказал, не буду краситься. Хоть в чем-то, относительно моей головы, мое слово может быть последним?

В чем-то? Интересно, а в чем оно было у тебя первым?

— Тебе не нравится, как я тебя стригу? — почти по-детски обиделась я. — Но ты же не говоришь, как тебя подстричь, никогда не говоришь!

— Я тебе пятнадцать лет назад сказал: как своего парня. Что еще мне нужно было сказать?

Много, много нужно было сказать. Хоть раз в любви признаться… Мне. Кому-то ты же признавался…

— А я тебе сразу ответила, что так тебе не пойдет. Вообще меня удивляет твоя память… Ты обо всех столько всего помнишь? Может, записываешь, карандашом?

— И ты… Девичьей памятью не отличаешься… Малина…

Игорь резко поставил меня на землю. Грета остановилась, не протащив меня даже на миллиметр.

— Устал? — спросила я про его руки и мою тяжесть.

— Да, от твоих подколов. Тебе есть, что мне сказать? Кроме цитат из «записок джентльменов»? Мелихан вообще умный мужик, таких не грех с девушками процитировать, если, конечно, эти девушки «гаррики» не репостят на стену…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Чем тебя "гаррики”-то не устраивают? — огрызнулась я, вместо Греты.

— Тем, что ты не понимаешь, чем отличается тонкий юмор от нетонких подколов.

— Так объясни!

— За ужином, можно? А сейчас я хоть лепешек из тандыра куплю.

Игорь оставил нас с Гретой у скамеечки, до которой не донес уже, а просто довел, приобняв за плечи. Ногу тянуло, но я не хромала. Только злилась. Непонятно на кого. Непонятно кто испортил такую необычную неожиданную романтику. Дурную, но способную хоть на пару секунд заблокировать в мозгу перманентную тревогу за собаку.

Хотелось плакать: не за возможный печальный исход завтрашнего дня, а за плохое окончание нынешнего. Когда нужно было заткнуться? И нужно ли было вообще начинать говорить? Говорить глупости… О серьезном мы никогда не говорили. Серьезности в наших отношениях не было. Наверное, она закончилась восьмого марта, через три с половиной месяца моей надуманной сказки с Игорем. Он ошибся номером. Не ту строку в записной книжке выбрал. Лучше бы записывал телефоны по старинке карандашом, как пошутил недавно про мой адрес. Тогда бы я продолжила жить жизнью счастливой дурочки.

За два месяца я не успела научиться правильно отвечать на звонки с мобильника. Говорила «Алло», как на городской, хотя и тот уже давно имел функцию распознавания входящих номеров. Привычка — вторая натура, не просто же так говорят. А вот у Игоря опыта было больше — он знал, кому звонил. Не знал только, что не туда ткнул пальцем.

Не могу вспомнить имя, с которого началось поздравление с праздником. Наверное, моя память так глупо попыталась стереть охватившую меня тогда обиду. Не стерла, ведь стирать нужно было обидчика, а он вот — маячит перед глазами всю мою жизнь.

Как бы не называли теперь Восьмое Марта — праздником весны или любви, или днем мимозы… Для меня в тот год это был день, когда я возненавидела свою любовь. Сейчас в сети часто мелькают призывы вспомнить, что это не очередной повод подарить женщине ничего не значащий букет, а напоминание, что женщины до сих пор борются за свои права. Мне мои права четко очертила та телефонная ошибка — право быть одной из списка или не быть с Игорем вообще. Что я выбрала, то я выбрала…

Мне было двадцать. Почти взрослая. Я сумела проглотить обиду за секунду и сказала спокойно:

— Ты ошибся номером.

На большее меня не хватило: я нажала на кнопку «сброс». Жаль, в голове не существует кнопки «перезагруз». Я бы ее давно нажала…

Игорь перезванивал раза три. Все три раза я сбрасывала звонок. Я бы все равно не смогла говорить — я ревела. Почему? Я ведь понимала, что не одна у него. Просто была крохотная надежда, что стану единственной. Не стану… Иначе бы он не сел восьмого марта обзванивать весь свой гарем…

Я приняла звонок через три дня. Не знаю, что ждала услышать. Прости? Наверное, да — и я бы простила. Это подарило бы мне хотя бы ощущение того, что Знаменев понимает, что делает мне больно.

Услышала другое:

— Малина, ты все еще мой мастер или уже нет?

Вместо «здравствуй, извини, что так вышло, ну ты же понимаешь…»

Я бы поняла все, что угодно, но не это. Если бы спросил, ты все еще моя девушка? Не единственная, но девушка… Но ведь спросил иначе.

— Когда ты хочешь постричься? — спросила спокойно, потому что слезы закончились.

Нет, не поэтому, а потому что была на работе. Это же не домашний телефон. Это средство общения с клиентурой.

— В субботу. У меня. Дай мне только выспаться. В одиннадцать нормально?

— Я работаю. У меня есть окно в три часа.

— В воскресенье? — спросил он тихо.

А чего орать в мобильник…

— После двух.

— Приедешь?

— Есть окно.

— Малина, ты меня отшиваешь?

— Тебе срочно нужно подстричься?

— Мне срочно нужно с тобой увидеться. Куда приехать?

— Позвони завтра. Я буду знать свое расписание на понедельник.

— Малина, я не могу в понедельник. Я работаю.

— Я не могу в выходные.

— Во сколько сегодня заканчиваешь? Я приеду.

— Я не могу стричь тебя после закрытия.

— Малина, тебя подслушивают?

— Да.

— В восемь нормально? Или позже?

— Хорошо. Буду ждать звонка.

От отношений я не ждала уже ничего. А чего он ждал?

Меня. Поставил бумер в десяти метрах от входа в парикмахерскую. Ждал без букета. Расстроилась? Скорее всего, нет. Было бы глупо припереться с цветами, точно прося прощение за измену. А Знаменев никогда не был дураком.

— Тебе действительно пора стричься, — проговорила я сухо, но не дернулась, когда он нагнулся ко мне с поцелуем.

Ну, это же, как во всех этих дебильных сериалах, всего лишь ничего не значащее приветствие. Все его поцелуи ничего не значат для него. Ну, сейчас его губы просто случайно соскользнули со щеки к уголку губ, плотно мною сжатых.

— Голодная?

Интересно, он спрашивал про который голод?

— Недавно булку ела, — ответила на всякий случай нейтрально. — Если только ты голодный.

— Пошли посидим в кафе…

Это означало поедим? О чем было говорить…

Я села к нему в машину, пристегнулась. Он вставил в проигрыватель диск. Это была музыка из «Десперадо». Ну хоть фильм я узнала без подсказки… Музыку… Включил… Значит, точно говорить не собирался. Или нужен красивый фон?

— Глупо со звонком вышло, — заговорил о том, о чем, я не думала, что станет вспоминать. — И глупо говорить извини. Но я скажу. Извини. Извинишь?

Я не смотрела на него. Только вперед. Строго. Дождя не было. А жаль. Лучше бы перед глазами мельтешили дворники, а не ресницы: не могла никак прекратить моргать.

— А тебе нужно мое извинение?

— Малин, я хочу сохранить наши отношения.

— Какие отношения? Парикмахер-клиент? Я тебя буду продолжать стричь. Бесплатно. Говорят, что когда человек попадает в затруднительное положение, не нужно предлагать ему скидку. С нее на полную цену уже не вернешься. А когда у человека наладится с работой, он сам заплатит.

— Ты о чем, Малина?

— Ни о чем… Ты же тоже ни о чем…

Я кусала губы, не могла не кусать.

— Малина, я знаю… И пойму, если ты меня сейчас пошлешь. Сколько могу, столько уделяю тебе внимания… Поверь, намного больше, чем другим…

— И что мне с этим делать? Стричь тебя под ноль каждые две недели?

— Каждую неделю. Извини, действительно много работы. Очень.

— И много девушек, очень…

— Малин, ты хочешь, чтобы я тебе врал?

— Нет. Просто не понимаю, зачем я тебе… Я просто могу тебя стричь. Спать тебе есть с кем.

Как жаль, что челка так и не отросла — не лезла в глаза, а так я могла бы ее, непослушную, убирать и незаметно промокать глаза… Незаметно, а тут Игорь увидел мои слезы.

— Малина, ну не надо… Я не думал, что у тебя так серьезно со мной.

— У меня с тобой не серьезно, — огрызнулась я.

— А на что обиделась? Что не поздравил первой? Я хотел приехать… К тебе.

— А к кому поехал в итоге? — шмыгнула уже громко.

— К бабушке. Серьезно. Не вру. И не слезу из тебя вышибаю. Я был на кладбище. Отвез ей мимозу. Матери мои поздравления были бы лишними.

— Чем я тебя не устраиваю? — буркнула я сквозь закушенные губы. — Дура необразованная, да?

— Малина, прекрати… — он выключил музыку.

А потом и машину. Загнал ее в карман. Попытался тронуть меня за плечо. Я дернулась, и руку он убрал обратно на руль.

— У меня ни с кем ничего серьезного нет, если ты об этом. И не будет. Если тебя это не устраивает, я пойму. Это большинство девушек не устраивает. Поэтому я так дорожу теми, кто согласен на такие отношения.

— Какие?

— А вот такие. Я не собираюсь жениться. Я не собираюсь заводить детей. Это не для меня. И домой никого не хочу приводить, потому что потом начнутся скандалы, я знаю… Я думала, что ты исправишься. Не исправлюсь, Малина. Я пойму, если ты уйдешь. Я понимаю, что все девушки хотят замуж и детей.

— Я не хочу. Смотрю на сестру и не хочу.

На него я не смотрела. Он на меня тоже. Видели с ним одно: серые многоэтажки, дорогу с лужами, обочины с коричневым снегом и безнадегу. Хотя бы я. А, может, и не видела я ничего. Слезы стояли в глазах. А безнадеги в двадцать лет не может быть. Я просто в тот момент примирялась с действительностью, которая говорила: он у тебя временно. А нет ничего более постоянного, чем временное. Если другие свалят замуж, то я — нет. Нет там ничего интересного, замужем… Машины нет, ресторанов нет, новых дисков тоже нет… Одни пеленки, сопли и крики, что я бы получала больше, почему же ты, мужик, не ищешь нормальную работу? Как хорошо, что я редко бываю в маминой квартире.

— Грета выросла. Мы вчера на пустыре с большими собаками бегали…

— И ты бегала? — усмехнулся Игорь.

— Нет, конечно. Так говорят…

Ну да, про детей… Так Светка говорила про своего Антошку.

— Куда поедем-то?

— Может, к тебе?

— А не поздно?

— А я до утра. Если разрешишь?

— У тебя выходной завтра?

— Да.