Глава 20

Вот хорошо, когда есть разумные исполнители и средства их оплачивать. Прораб Николай Викторович оказался очень понятливым и конструктивным. Надо сделать из совмещенного санузла раздельный? Нет проблем. Хорошие обои поклеить? Вот эти подойдут? Дверь обить? Легко. И так далее по списку. Многие вещи он, кстати, сам предлагал — только деньги плати. На что-то я согласился, а на что-то — нет. Да я пережил два переезда и сто ремонтов разной степени сложности, у меня опыта хватает.

Понятно, что надо делать поправку на теперешние реалии. Даже если очень захотеть, то все равно никто не установит ни джакузи, ни стеклопакеты. Вот кондиционер — можно, есть отечественные. Нужен ли он? Нет, пока обойдусь. Вентилятор поставить, и радуйся жизни. Мебель хочется, но тут прораб мне не помощник. Надо четко разделять, кто что может. А к кому обратиться? Ну, наверное, к номенклатурным работникам. Или тем, кто рядом с ними. Николай Евгеньевич Шишкин, доктор медицинских наук — вот кто мне нужен.

* * *

Как-то незаметно вольница последних за время учебы отработок в народном хозяйстве опять вернулась к занятиям. Вспомнить пришлось многое. Даже психиатрию — ведь сейчас диагнозы ставят по старой МКБ-9, до десятого пересмотра международной классификации болезней почти двадцать лет осталось. Целая жизнь. Так что пришлось поднапрячься, чтобы соответствовать. У Панова, кстати, ни одной тройки до этого не было. Четверок с пятерками пополам. На стипендию тянул, значит.

Со скорой пришлось сократить смены. Я просто не смог бы работать в прежнем режиме, потому что тогда мне надо было поселиться на отработках занятий, а оно мне надо? Скорая как средство для зарабатывания денег вообще теперь не рассматривалась. Остаток суммы по квартире я погасил, ремонт заказал. Мебель? Машина? Чуть погодя всё будет.

Учиться оказалось легко и временами интересно. Хотя, конечно, что там увлекательного может быть на всяких гигиенах и политэкономии, сказать сложно.

И почему на все эти бесполезные марксистско-ленинские кафедры набирают таких упырей? Вот ни одного нормального человека ведь! Только и долдонят все шесть лет института, что без них настоящим врачом не стать. Ага, прямо закон учебы такой — чем меньше знания от них нужны, тем больше зверств. И мне попалась жесточайшая тётенька. Грымза требовала собственноручно написанные конспекты классиков, и не абы как, а в хорошем объеме. А кровь попортить эта кафедра могла. Легенды об изгнанных накануне госэкзаменов в конце шестого курса из-за конфликта с кем-то на научном коммунизме ходили упорно. Примерно так же, как о вылетевших за политические анекдоты, рассказанные по пьянке в общаге. И пришлось писать эту нудоту. Спасибо Лене Томилиной, сохранившей свои тетрадки. Золотая женщина, нечего сказать! Она мне этот набор слов еще и диктовала, чтобы побыстрее разделаться.

Я будто попал в течение и плыл почти без сопротивления. Учеба, дом, работа. Иногда встречался с кем-то из своих подруг. Да я чаще в Институт питания ходил. И не просто с Афиной Степановной чаи погонять, а помогать. Да, больше на должности «старший куда пошлют», но мои навыки в быстром счете пригодились для обработки статистики. Все эти критерии Стьюдента и прочие выборки Манна — Уитни. Хоть и говорят, что настоящие специалисты на выкладки медиков в этой области без смеха смотреть не могут, но наш материал оказался не хуже других.

Статья ожидаемо никакого фурора не произвела. Ну вырастили, так даже не новый вид, чуть не сто лет в обед этой бактерии. Придумали как культивировать — молодцы. Самое удивительное в публикации — моя фамилия вторым и заключительным. То есть вот так и было напечатано: Морозов И.А., д.м.н., НИИ питания АМН СССР, Панов А.Н., студент 5 курса I ММИ им. И. М. Сеченова. Меня даже представили директору института Шатерникову — пожилому, лысому «колобку» в хорошем зарубежном костюме. Впрочем, членом ему по корреспонденту только кивнул и пошел дальше по своим делам. Зазнайка!

Ну, Морозову еще звонили коллеги — расспрашивали что да как… А меня только на институтскую кафедру микробиологии затащили, да и то, в качестве экзотической зверушки.

А самое-пресамое мы нигде не афишировали. Вот сделаем — тогда…

* * *

Заполучив на руки статью — можно было отправляться к Шишкину. И в этой операции мне даже не понадобилась Лиза. Позвонил на рабочий телефон, напросился на встречу. И не где-нибудь, а сразу в святая святых — Кремлевке. Шишкин оформил мне пропуск в ЦКБ и уже спустя час мотыляний по Кунцево, прохождения трех кордонов с обысками, я был на работе «тестя».

— Ну, показывай, с чем явился, — Николай Евгеньевич провел меня в свой роскошный кабинет, откуда открывался вид на парк с голубыми елями. ЦКБ был городом в городе — здания в сталинском стиле, широкие дороги, пока шел — видел даже площадку со стоящим вертолетом. Походу это была первая и единственная гражданская медицинская вертушка на весь Союз.

Я выложил на стол журнал, открыл на статье.

Шишкин погрузился в чтение. А я принялся пересчитывать телефонные аппараты. Городской, внутренний, а вот этот с гербом — неужели знаменитая вертушка?

— Ну пока все выглядит скромно, — пожал плечами Николай Евгеньевич. — Не вижу с чем тут можно идти к Чазову. Ну вырастили бактерию, доказали, что может размножаться в кислых средах…

— Хорошо размножаться! — я забрал журнал, пролистал до таблиц. — Но главное впереди.

— И что же это?

— Следующий эксперимент — докажет, что хеликобактер вызывает язвенную болезнь.

— И как же ты собираешься это сделать? — полюбопытствовал Шишкин.

— Очень просто. Проведем у вас в ЦКБ под протокол гастроскопию. После чего выпью раствор с бактериями. Если появится гастрит или язва — буду шить фрак для Шведской академии.

Николай Евгеньевич даже не улыбнулся:

— Ты что у нас, Жак Понто?

— Кто это?

— Швейцарский врач, который изобрел сыворотку от укуса гадюки.

— Дайте догадаюсь. Он дал себя укусить змее.

— Трижды. И трижды вкалывал сыворотку.

— Выжил?

— Выжил. Все три раза, — улыбнулся профессор.

Шишкин еще долго убеждал меня не рисковать своим здоровьем и начать обычные клинические испытания.

— Теряем время, — отказывался я. — Да и эффект будет не тот. Пока научное сообщество раскачается, проверит и повторит эксперименты…

— Хочешь зайти через журналистов! — догадался Николай Евгеньевич — Да… тут что-то есть. Далеко пойдешь!

Шишкин поднял трубку телефона, набрал номер:

— Верочка? Да, я. Евгений Иванович у себя? Принять может? Да, срочно.

Доктор встал, поманил меня за собой:

— Ну пойдем знакомится с Чазовым.

Сама встреча с врачом Брежнева прошла на ногах. Евгений Иванович оказался мощным мордатым мужиком, в халате, с фонендоскопом. Он стремительно шел по коридору и мы с Шишкиным еле успевали за ним.

— Чушь, впрочем пусть, — Чазов совершенно не хотел вникать в новую теорию язвенной болезни, его волновали совсем другие вопросы. Слушая нас, он попутно давал разгона врачам, интернам, лаборантам, одновременно решал сразу несколько вопросов с двумя секретарями. Менялись этажи и коридоры, лица встречных сливались у меня в какой-то безумный калейдоскоп.

Опомнились мы только в больничной столовой, которая больше походила на первоклассный ресторан. У нянечек был передник и заколка официанток, на столах лежало меню.

— Фу… что-то Иваныч сегодня совсем с цепи сорвался, — Шишкин махом выпил компота, потребовал второй стакан. — Но главное, в приказ тебя внесут, можешь на следующей неделе отправляться в отделение гастроэнтерологии. Это в третьем корпусе. Доктора Ермакова я предупрежу, постоянный пропуск тебе сделают.

Пока обедали, я воспользовался хорошим расположением Шишкина и завел разговор насчет мебели. Дескать, хочу помочь родственникам с переездом — нужен кухонный гарнитур, спальня, прихожая. Ну и по мелочи — рабочий стол, стулья, кресла. Шторы!

— ЦКБ прикреплен к спецбазе номер шесть, — просветил меня Шишкин. — У меня там имеются лимиты, помогу. Деньги то у родственников есть? Там не дешево.

— Есть, — кивнул я. — На Севере работали.

— Север — это хорошо, — задумался о чем-то своем Николай Евгеньевич. — Ты скажи ка мне, что у вас с Лизой? Девка сама не своя, одни разговоры о Панове. Андрей то, Андрей се…

— С Лизой у нас все хорошо! — бодро отрапортовал я. Но Шишкин не повелся, продолжал буравить меня взглядом. На лбу врача прямо неоновыми буквами бежала надпись: «Не пора ли сделать предложение?». Не пора. Но какую-то кость родителям девушки бросить надо. Показать серьезность намерений.

— Хочу позвать Лизу покататься на горных лыжах на зимних каникулах.

— Куда? — заинтересовался Шишкин.

«В Куршавель», — чуть не ляпнул я, улыбнулся:

— Думаю, на Домбай.

— Это не дешевая история.

— Уже скопил на скорой. — отмахнулся я. — Плюс премию обещают. Денег достаточно.

— Ну раз хватит… Ладно, давай пропуск, отмечу.

* * *

На ноябрьские праздники нам опять выпало дежурство. Самое поганое время — народ «разговляется» сразу после демонстрации, а некоторые еще и в процессе начинают. Алкогольные психозы — в народе «белка», обострение язв, чего только не насмотришься.

Ближе к полуночи пьяниц слегка попустило, диспетчера дали инородное тело носа — типа «отдых». Дамочка, задумавшись о вечном, засунула в нос фасолину. Мыслям это поначалу не помешало, и семечко, напитываясь жидкостью, разбухало всё больше, пока не перекрыло полностью ноздрю. Очевидно, в результате усиленной мозговой деятельности было принято решение вытащить помеху с помощью шариковой ручки. Простой, пластмассовой, белого цвета, тридцать пять копеек такая стоит. Сменный стержень — восемь. Короче, не получилось. Только запихала всё дальше и уплотнила.

Пока мы приехали, дама оценила возможность повторить судьбу оленя из рассказов про барона Мюнхгаузена и впала в истерику. Ну а мы что? Ни разу не ЛОР-бригада, усиленная психотерапевтом. Зачем работать, если это могут сделать другие? Тем более, что нас пару раз обозвали коновалами и дебилами. Повезли в больничку. Подальше чтобы. Ибо фасолину ей удалят за три минуты, а потом придадут ускорение и вытолкают на улицу. А там уже с общественным транспортом беда. На такси поедет. Подумает заодно, что вежливой быть намного выгоднее, чем грубиянкой.

Едем мы, никого не трогаем, собираемся прокатиться по Крымскому мосту. Подсветки красивой на нем нет пока, но все равно смотрится — глазу приятно. И тут, как всегда, неожиданно:

— Свободные бригады, срочно!

— Седьмая свободна, — отвечает Томилина, тревожно на меня глядя. Тут бы самое время поворчать, что торопиться надо не при приеме вызова, но это уже случилось. Как говорят турки — кысмет.

— Усачева, шестьдесят два, общежитие. Пожар.

— Приняли.

Я тяжело вздохнул Сейчас начнется… На пожаре фантазия населения достигает невиданных высот. Обожжённых мажут подсолнечным маслом, медом и обливают всей мочой, которую могут выдавить из своих организмов. Кошмар, короче. Ну и плюс ко всему — большой пожар не для слабонервных. Помнится, в «прошлой жизни» я был свидетелем, когда пожарный начал переворачивать тело, а половина на полу осталась — пригорела.

К счастью, в общаге возгорание было совсем маленьким. Службе 01 повезло, чадившую подушку потушили своими силами. А вот службе 03 — наоборот. Копоти и дыма на лестнице в общаге было не очень много. Пованивало, и всё. В комнате — наоборот. Хоть и окна настежь, а запах…

Вроде и площадь большая довольно-таки, а народу набилось — как в троллейбус поутру. Две девчули рыдают, обнявшись, на кровати. Еще одна лежит на носилках. Четвертая в полной прострации хлопает глазами. Так, а это что? На полу тело лежит, прикрытое покрывалом с кровати. Угорела, что ли? Ну и ко всему прочему — спецбригада топчется, три человека. Плюс нас двое. Девять живых получается.

Пока Томилина узнавала у врача спецов, что там и как, меня просветил один из фельдшеров.

Великовозрастные дурочки решили попрактиковаться в оккультных науках. Духа им вызвать захотелось. А кого могут вызвать студентки института иностранческих языков имени товарища Мориса Тореза? Только Пушкина, на меньшее они не согласны. Собрались, проработали методическую литературу, выбрали правильную ночь, чтобы старая луна в новую переходила. Короче, коллектив к вызову духа готов.

Парочка, обильно льющая слезы в объятиях друг дружки, оказалась не такой восторженной и более циничной. Понимая, что А.С. Пушкин хрена лысого придет к ним, дамочки придумали пеформанс с целью всеобщего веселья и прочей радости. Позаимствовали в общажной читалке портрет классика и укрепили его на веревочках и завязочках за шторой. Одна залезла в шкаф, работать главным механикусом, вторая должна была подавать звуковые сигналы.

Начинающие ведьмы собрались в кружок, зажгли свечи, сколько нашли в округе, поставили тарелку и изобразили с помощью соли символ советской власти. И стоило самой главной трижды провыть «Дух Александра Пушкина, приди!», в шкафу произошло шебуршание, вследствие которого шторы распахнулись и на оккультисток полетел портрет искомого литератора.

Итог: одна девица скончалась на месте, у второй — инфаркт миокарда. Её спецы с собой забирают. А у третьей пока что мутизм, сиречь немота. Эту барышню дарят нам для доставки в неврологию. От перевернувшихся свечек загорелась подушка с матрасом, которые долго не могли потушить. Видать, потревоженный поэт поддувал, не иначе. Желающие обозреть портрет с пентаграммой могут это сделать, пока не убрали.

И смех, и грех. Только многолетний опыт позволил мне перенести рассказ спокойно. Я просто тупо кивал, рассматривая интерьер. Да уж, пранк вышел из-под контроля. Сейчас организаторов затаскают по деканатам и комсомольским собраниям. Если поддержки нет — выгонят. А жить им потом каково будет? Только глянешь на портрет нашего всего — а перед глазами труп подруги. Ужас просто.

* * *

Как люди становятся новоселами? Наверное, им дают ключ от квартиры и они гурьбой заходят в жилье, радостно хлопая в ладоши, будто на картине не помню какого советского художника «Как хорошо, что хозяев расстреляли!». Но это последний акт. А документы? На каком таком основании гражданин будет иметь право перешагнуть порог и сказать гордо: «Это всё моё! Буду тут жить, размножаться и разбрасывать по углам носки!»? Это называется «ордер». Невзрачная бумажка, сущая фигня. Никакой красоты. На сероватой бумаге напечатан бланк, в котором говорится, что это ордер с номером и выдан он Панову А.Н. (да, просто инициалы) на право вселения в квартиру 62 в таком-то доме на соответствующей улице. Один человек на площадь, и комнаты там две. Бледная синяя печать и маловразумительная подпись. Всё!

Больше всего радости я испытал на собрании, где эти самые ордера раздавали. Эти лица надо было видеть! Профессора, доценты, старшие и просто ассистенты кафедр. Заслуженные люди. И сопровождающие их лица в виде жен и мужей. И мелкий гаденыш в джинсах и свитере. Наверное, поначалу они думали, что я заблудился. Или родственник чей-то, из группы поддержки. Но когда я в свою очередь поперся за этим самым ордером, то на короткое время стал просто звездой местного разлива. Хотя прошло всё пристойно. Никаких драм в стиле рязановского «Гаража». Если они и были, то остались в прошлом. Всё уже поделено давно. Руководство кооператива, конечно, в курсе было, они же документы оформляли. Короче, поговорили и забыли.

Отмашку строителям я дал тут же. Чего тянуть? Надо быстрее всё делать, причем всем. Мне заехать, им — денежку заработать. Оплата ведь сдельная.

Поехал в Давиду похвастать изменением статуса. И он тоже лицо заинтересованное. Ведь я ему съемную квартиру оставляю. Вот кто искренне радовался! И не в плане «Классно, чувак, будет куда девок водить!», а просто как друг. В который раз я подумал, что этот ресурс — едва ли не самый ценный, доставшийся от студента. Без него мне бы реально было очень плохо обживаться здесь. Да что там, я, может, до сих пор бы слонялся между шизофрениками, органиками и умственно отсталыми.

Выдвинулись налегке. Так, отметиться. Вещи везти пока некуда — там же ремонт. Всю дорогу от метро Ашхацава таинственно улыбался и смотрел по сторонам будто турист.

— Впервые здесь, что ли? — спросил я.

— Да сто раз уже был, — пробормотал он. — О, нашел! На, подержи! — он чуть не бросил мне в руки «дипломат» и куда-то побежал.

— Мужчина, зачем животное мучаете? — спросил я его цитатой из великого мультика. — Куда ты тащишь бедного котенка?

Мурлык был прекрасен. Рыжий — прям в цветах Томилиной — грязный и мокрый. Смотрел на нас голубыми доверчивыми глазами, не пытался вырваться.

— Ничего ты не понимаешь, — ответил Давид. — Плохо, что абхаз, и не просто, а целый князь, вынужден объяснять русскому обычаи его народа. Пойдем!

Хочу сказать, что работающий лифт придает новому дому специфический шарм. Особенно если живешь на девятом этаже, который по высоте как десятый. Бедный рыжий котенок с начал жалобно попискивать, а потом только смотрел на меня с затаенной надеждой.

Мы подошли к двери моей квартиры и я своим ключом, путаясь в замках отпер дверь. Интересное занятие, надо будет поупражняться, когда освобожусь. Ашхацава сел на корточки и пустил котенка вперед. Тот пару секунд посомневался, а потом зашел в прихожую.

— Ну что, можно заходить? — нарушил я хрупкую гармонию.

— Теперь — да.

Это мне показалось, или моего друга пробило на торжественные интонации?

Но на домашнем животном сюрпризы не кончились. Подойдя к подоконнику, Давид открыл свой чемоданчик, и достал оттуда бутылку шампанского и две чайных чашки, завернутые в упаковочную бумагу.

— Слушай, я тронут, — абсолютно искренне сказал я. — Ради таких моментов стоит жить. Только мне немного наливай, желудок придется беречь.

— А что случилось с желудком? — удивился Давид.

— Ах, я тебе не рассказывал? Ну слушай…

* * *

Вам приходилось подвергаться пытке под названием фиброгастроскопия? Официальное название длиннее, слово точно раза в два подрастает. Вот Анна Игнатьевна Шишкина не менее одного раза переживала. И я ей теперь искренне сочувствую. Кто в двадцать первом веке терпел, отойдите со своими мемуарами в сторону, это не в счет.

Рассказываю по порядку. Сначала вы ни хрена не жрете. То есть, вообще. Даже чай. Приходите в нужный кабинет. Там вас усаживают, просят открыть рот пошире. Собственно, видевшие фильм «Глубокая глотка» ничего нового не увидят. Ну вот разве что в кино не показывают, как главному персонажу пшикают лидокаин на заднюю стенку этой самой глотки. И на корень языка тоже. Чтобы подавить рвотный рефлекс. А потом берут, блин, садовый шланг и пихают его тебе внутрь организма. Ты обильно плачешь от радости, попутно издавая малоаппетитные звуки, потому что лидокаин ни хрена не помогает, а организм не дурак, он всякую гадость из себя пытается вытолкнуть.

Я почему про кино вспомнил? Так тут вон целая бригада стоит. И оператор, и режиссер. Перед началом я протокол подписал, меня осмотрели, пощупали и измерили. И анализы я сдал. Все, какие только есть, те и выдал. Сфотографировались, как же. И с Морозовым, и с Шишкиным. И даже с всемогущим начальником четвертого управления Минздрава СССР, академиком Евгением Ивановичем, тоже. Он, правда, недолго был, только протокольную часть. Давал еще ценные указания Морозову, наверное, как меня побольнее мучить. А Игорь Александрович потом мне напутствия давал. Ну, в стиле «Вперед, парень, не подведи!».

Все разговоры уже произошли накануне. Здесь и сейчас уже не откажешься. А вот вчера было, да. Морозов тоже нервничал. Он-то прекрасно понимал, что больше шансов может и не быть. Почему-то с того самого первого раза он ни разу сомнений в успехе нашей затеи не показывал. Что там у него в душе творилось — не знаю. Я в своей жизни ставок такого размера не ставил никогда. Но и мой шаг он понимал. Да, дело не только в уроне здоровью, в конце концов гастрит можно и вылечить. А вот всю жизнь потом проходить с клеймом «это тот, кто хотел чего-то там доказать и обделался» для научной карьеры не очень хорошо. Если она еще будет, та карьера.

Но всё кончается, даже плохое. Вытащили из меня вот этот ужас. Улыбаются, сволочи. Дескать, нафотографировали слизистую желудка и двенадцатиперстной кишки во всех ракурсах, очень интересно.

Знаете, что самое приятное в медицине? Когда вам говорят «Идите, мы с вами ничего больше делать не будем». И ты такой радостный, молодым козликом устремляешься в гардероб, чтобы побыстрее убежать из этого кошмара, порой даже забыв стащить с ног одноразовые бахилы. Так вот, мне не сказали.

Предоставили только возможность умыться, снова усадили перед стрекочущей камерой. Хорошо, хоть стакан воды дали, изверги. Я взял с обычного чайного блюдечка две капсулы, показал их в объектив и глотнул, запив водой. И тост перед этим произнес, как же без него. Широко улыбнувшись, я отсалютовал невидимым зрителям и сказал:

— За советскую науку!

2022