43. Как дикий человек из пустыни
* 103 *
Джиневра отозвалась на стук в дверь удивлённым «кто там»? Ну да, мать никогда не утруждала себя тем, чтобы постучать в дверь. Хоть к кому. И сейчас, наверное, не утруждает. А дочь сидела за столом, подвернув под себя ногу, и что-то кому-то писала. Увидев Себастьяно, изумилась, но телефон из рук не выпустила.
— Что тебе надо?
— Поговорим? — спросил он, входя.
Интересно, она сама выбрала этот дивный розовый цвет в зашкаливающих количествах? Всё понятно, отягощенная розовым наследственность, но должно же в ней быть что-то и от него! Кроме внешней схожести.
— Зачем мне с тобой говорить? — нахмурилась она.
— Мне есть, что обсудить с тобой.
— А мне нечего, — пожала она плечами. — Я ещё не забыла, что ты сдал меня в больницу.
— А если бы не сдал, то что? До сих пор болела бы? Мы все, вообще-то, не вечные, и если болезни не лечить, то от пневмонии можно умереть.
— Как мама?
— Нет, не как мама. Но тоже умереть. Тебе это зачем?
Джиневра задумалась.
— Ни зачем.
— Уже хорошо. Вот что я думаю — пойдём-ка с тобой погуляем.
— Куда это? — вытаращила глаза дочь.
— На улицу. В какое-нибудь приятное место. Где можно посидеть и поговорить. Или у тебя сейчас что-то срочное?
Кажется, разрыв шаблона мы получили.
— Нет, но… А если я скажу, что срочное?
— Тогда ты будешь делать своё срочное, а я поеду домой. В другой раз поговорим.
— И бабушка запретила мне выходить из своей комнаты!
— Со мной вместе ты сможешь это сделать.
— Правда? — дочь смотрела заинтересованно.
— Да, она не будет нам препятствовать.
— Тогда пошли, — Джиневра сунула телефон в карман, глянула в висящее на стене зеркало, прошлась лежащим тут же на столе гребнем по волосам и взглянула на Себастьяно.
— Пошли, — кивнул он.
Открыл дверь и пропустил её вперёд. Она оглянулась с недоверием, потом пошла.
— И что теперь? — спросила, когда они вышли на улицу.
— У тебя есть какое-нибудь любимое место? Где можно посидеть и поговорить. Или где можно походить и поговорить?
— Не знаю, — покачала головой.
— Вы же с подружками куда-то ходите?
— Ну да, но там всегда понятно, для чего нам это нужно, — она смотрела с вызовом.
— А сейчас, значит, непонятно. Хорошо, тогда садись в машину, поехали.
Джиневра по-прежнему излучала волны недоверия, но возражать не стала.
— А можно посмотреть? — кивнула она на брелок-леопарда, рождественский подарок Элоизы.
— Смотри, — он протянул ей связку ключей.
— А леопард потому, что он у нас всех на гербе?
— Точно.
— А где такого взять?
— Мне подарили на рождество, и я понятия не имею, откуда этот зверь взялся. Но мне он нравится.
— Мне тоже. Ты можешь узнать, откуда их берут?
— Я могу подыскать тебе похожего. Куда ты его применишь?
— Не знаю, — честно сказала Джиневра. — Может быть — на телефон.
На телефон будет великоват.
— Я подумаю и поищу.
— Спасибо, — Джиневра вернула ему ключи.
Неплохо. Но обнадёживать себя не следует.
Он привёз Джиневру к боковому входу в сады Ватикана. Право на проникновение внутрь у него было безусловное, но он им почти никогда не пользовался.
— Тебя что, вот просто пускают, и всё? Если тебе захотелось тут погулять?
— Пускают, и всё. Я работаю на его святейшество, если что.
Джиневра внимательно его осмотрела — как будто впервые увидела.
— Ты же занимаешься какими-то сомнительными делами с сомнительными людьми, — выдала дочь.
— Это кто тебе сказал?
— Бабушка.
— Она пошутила. Пошли, вон там, в розах, есть скамейка, на ней можно посидеть.
Джиневра безропотно пошла к предложенной скамейке и забралась на неё.
— Здесь красиво, — отметила она.
— Да. Здешние садовники — героические люди. Скажи, Джиневра, что там за история с бабушкой, которой ты не сказала, что её вызывают в школу, и с горничной, которую чуть не уволили за какие-то твои дела? Я не вникал, потому что хочу послушать о проблеме из первых уст, так сказать.
— И для этого ты меня сюда притащил?
— В том числе. Здесь нам не помешают. И не подслушают.
— А если я ничего тебе не скажу?
— Не скажешь — и не скажешь, — пожал он плечами. — Но нам всем нужно как-то жить дальше. Понимаешь, совершают ошибки все. Но только совсем уж глупые люди совершают их постоянно.
— И ты тоже что ли? Совершаешь ошибки?
— А куда без них? Конечно.
— Например? — она смотрела, сощурившись… как бабушка Леонелла.
Например — я женился на твоей матери, а ещё потом породил тебя, и теперь не знаю, что с тобой делать.
— Например — принимаю неверные решения, от которых потом зависят судьбы других людей. Или вот недавно не послушался предостережения от компетентного специалиста, и сломал в итоге руку.
— Да? Так ты сам виноват, что руку сломал?
— Не могу сказать, что именно виноват, но определённо — сам.
— Но тебя же вылечили?
— К счастью, да. Меня в тот же вечер собрали отличные специалисты.
Джиневра задумалась.
— А больно было?
— Да, неприятно. Пока не обезболили. Но не самое страшное, что было в моей жизни.
— И у тебя ещё шрамы остались, — она внимательно посмотрела на его запястье, потом дотронулась пальцем.
— Да, остались. Но в остальном всё хорошо. Так вот, о чём это мы. Что случилось с горничной?
— Она меня терпеть не может.
— А ты её?
— Тоже. Она разговаривает со мной через губу, и я подслушала, как они обсуждали меня с другими — она прямо не сдерживалась. А я ей ничего особого не сделала. Я разговариваю с ней, как бабушка, а ей не нравится.
— А сколько ей лет?
— Ну…не знаю. Как тебе, наверное.
Нда.
— И почему она ещё сама не уволилась от такой жизни?
— А ей деться некуда. У неё семья. Про это я тоже подслушала.
— Скажи, а тебе очень сложно вести себя с ней, не как бабушка, а как просто приличный человек? Понимаешь ли, ты не бабушка. Бабушка платит ей зарплату. А ты?
— А я… а я с бабушкой!
— Как ты думаешь, все те люди, которые работают в доме, они довольны своей работой?
— А я откуда знаю? Наверное, если они у нас работают.
— А почему они тогда меняются со страшной скоростью?
За последние десять лет незыблемо сохранялась только тройка — управляющий-повар-материна горничная. Остальных Себастьяно даже и по именам не запоминал.
— Не знаю, — пожала плечами Джиневра. — Находят что-то лучшее, наверное.
— А тебе приятно, когда кто-то то и дело находит себе кого-то лучше, чем ты?
— Что? — Джиневра задумалась.
— Ничего. Ты всегда проигрываешь. И будешь проигрывать, пока не научишься благодарить за то, что для тебя делают. Ты им не платишь, но работают они в том числе и на тебя. Твоя плата — вежливость и всё то, чем ты сможешь облегчить их работу. Хочешь спать в грязной постели? Хочешь есть из грязной тарелки?
— Не-е-е-т!
— Тогда я лично буду тебе весьма благодарен, если ты попробуешь — хотя бы попробуешь — вести себя как девочка из приличной семьи, а не как дикий человек из пустыни.
— Чего это я из пустыни?
— Что ты сказала про ту горничную?
— Разбила чашку, и наврала, что это она.
— И бабушка хотела её уволить?
— Да. А потом посмотрела в камеры. И не стала увольнять. Но отругала меня и оставила на три дня без сладкого.
— А если я ещё раз услышу о таком — то оставлю на неделю без связи. Заберу телефон и планшет.
— Ты чего? — заорала было Джиневра, потом посмотрела на него — и замолкла.
— Ничего. Запоминай — это минус тебе. Если от тебя бегут люди, которые на тебя работают — это не про них, это про тебя. Это не они плохие, это ты невыносимая. Что там было в школе?
— Ничего особенного. Я сказала одному человеку, кто он есть на самом деле.
— А ты точно знаешь, кто он есть на самом деле?
Господи, пусть это будет хотя бы не кто-то из учителей.
— Ну конечно, — заявила красотка с невероятно самоуверенным видом. — Он никогда не делает уроков, он всегда опаздывает, и хамит учителям.
— И?
— Наша классная сама его ругает, на чём свет стоит.
— И ты решила, что тебе тоже можно?
— Он сказал, что я дура.
— А ты всегда делаешь уроки в срок, не опаздываешь, и не сказала учителям ни одного недоброго слова? — усмехнулся он.
— Нет, почему. Всякое случается, ты вот сам говоришь.
— С тобой случается, а с другими?
— Да я уже не могу их слышать, они мне всё время говорят, что я дура, и что мне оценки ставят не потому, что я выполняю задания, а потому, что бабушка заставляет это делать!
— А как на самом деле? Только честно, ладно? Я тебе оценок ставить не буду, если что. Но мне надо понимать, что вообще происходит.
— Ну… по-разному, — прошептала она.
— Это как? Мне бы деталей. Я, понимаешь ли, умею решать проблемы, но мне нужно о них знать как можно более полно.
Джиневра снова воззрилась на него, как на привидение.
— В прошлом году ко мне придиралась учительница математики. Бабушка сходила в школу и поговорила с ней. С тех пор ко мне не придираются, и я не всегда выполняю всё, что задают, в срок.
— Бабушка напугала бедную учительницу своим напором, и ты теперь этим пользуешься? — поднял он бровь.
— Ну да, — согласилась дочь. — Я не всегда успеваю уследить за происходящим на уроке, и потом не всегда всё делаю.
— Чем же ты занята на уроке? Не могу не спросить, но я вообще любопытен.
— Разным. Важными делами.
— Так может, ты займёшься этими важными делами после школы?
— И после школы тоже, — кивнула Джиневра.
— И ты не расскажешь, хотя бы приблизительно, в чём заключаются эти важные дела?
— Мы что-нибудь обсуждаем.
— И это никак нельзя отложить на потом?
— А зачем?
— Чтобы следить за тем, что происходит на уроке.
— Ну…
— Смотри, что я вижу. Бабушка припугнула твоих учителей, чтобы они делали тебе поменьше замечаний и ставили поменьше плохих оценок. В итоге на уроке ты делаешь то, что хочешь, а не то, что положено. И ещё высказываешься по поводу тех, кто это как-то комментирует. Верно?
Семейная наглость в лучшем виде. Очень напоминает покойного братца Сальваторе, тот был такой же.
Под его взглядом она, всё же, стушевалась. Опустила голову.
— Верно.
— И что у тебя с оценками? Учебный год скоро заканчивается.
— Не очень.
— Молодец, что сказала, — усмехнулся Себастьяно.
Джиневра подняла голову, уставилась на него и разинула рот.
— Почему?
— Признание ситуации — уже путь к её выправлению. Скажи, ты хочешь быть последней ученицей в классе?
— Нет, — помотала она головой. — Я бы не против быть первой, но я реально не понимаю математику. И ещё кое-что.
— Если на уроках всё время что-нибудь обсуждать, что никак к уроку не относится, то так и не поймешь. Знаешь, в чём беда: твои результаты можешь получить только ты сама. Бабушка тебе в этом не поможет. Она может снова пойти и поговорить с кем-то там, но это будет её результат, не твой. И ещё она потом будет считать, что ты обязана ей своими хорошими оценками. И будет права.
— Ой, да, она считает. Мы всё время ссоримся.
— Так вот. Пока ты сама не захочешь что-нибудь поменять, ничего и не будет. Бабушка будет сердиться, а твои одноклассники — говорить тебе всякое и разное. Смотри, есть несколько вариантов. Первый — оставляем всё, как есть. Второй — я пойду, пообщаюсь с твоей учительницей математики и мы все вместе посмотрим, чего тебе не хватает.
— Ты? Пойдёшь в школу? — кажется, он снова порвал какой-то шаблон. — Не надо! Тебе там знаешь, сколько про меня наговорят?
— Могу представить, — кивнул он. — Но мы же хотим понять, что происходит, нет?
— Хотим.
— Уже хорошо. Так когда мне лучше подойти?
— Не знаю. Через неделю?
— А чего тянуть-то?
— Завтра, — вздохнула она.
— В какое время? — завтра с утра совещание у Шарля, потом у него самого, а потом — в зависимости от.
— Часам к двум. Как раз завтра математика последним уроком.
— Давай так: я узнаю, что у меня вообще, где-то к полудню. И напишу тебе — смогу я завтра или будем придумывать другой день. Пока я предварительно могу.
— Хорошо, — медленно произнесла она.
— И там посмотрим, что и как. Так вот, есть ещё один вариант — другая школа.
— Другая школа? — нахмурилась Джиневра.
Похоже, этот вариант для неё наименее привлекательный.
— Да. В которой учится Анна, племянница доктора Фаэнцы. Там у девочек нет возможности заниматься на уроках чем попало.
— Не-е-е-т, если можно, — она даже вздрогнула — видимо, что-то представила.
— Ок, попробуем пока так. На завтра есть уроки? Несделанные?
— Есть, — горестный кивок.
— Значит, пора начинать движение домой. Кстати, не зли ты бабушку телефоном.
— Я её не злю.
— Да ладно, так я и поверил, что там вот прямо неотложное.
— Но мне же пишут!
— И тоже мгновенно отвечают?
— Не всегда, — вздохнула Джиневра. — Бывают дела.
— Вот и у тебя бывают дела. Я, скажем, отложил сегодня дела, чтобы встретиться со всеми вами.
— И поговорить со мной?
— Именно. Поэтому будет справедливо, если мы все на этот час будем откладывать свои другие дела.
— Угу, — кивнула Джиневра.
— Я хочу услышать что-то более определённое, чем «угу».
— Хорошо, я буду приходить на обед без телефона.
— Ты можешь утешить себя тем, что за это время накопится много нового и интересного. Ты не устала? Ты вообще не сильно устаёшь после больницы?
— Я устала от разговора, он какой-то сложный, — сообщила дочь, пиная камешки, которыми была отсыпана дорожка.
— Поверь, мне тоже нелегко, — усмехнулся он. — Кофе с пирожным?
— А можно? — она даже голову снова подняла.
— Можно. Будем заедать и запивать наши договорённости.
— Только я не люблю кофе. Я люблю горячий шоколад со взбитыми сливками.
— Хорошо, тебе — горячий шоколад со взбитыми сливками.