Глава 3.1

Слова судьи были как казнь. Холодная, официальная, без интонации — будто не о детях речь, а о доставке посылок: один — туда, второй — сюда. Вынесено решение: несовершеннолетний сын остаётся с отцом, дочь — с матерью. Всё. Печать. Подпись. Досвидания.

Я не сразу поняла. Не сразу приняла. Мозг отказывался складывать слова в смысл. Я слышала, как хлопнула дверь где-то в коридоре, как кто-то шепнул «бедняжка» в сторонке, как скрипнула скамья под чьим-то телом — но не слышала себя. Как будто меня выключили. Отсоединили от тела. Потом я встала. Всё внутри кричало: «Борись! Сейчас! Не дай!» — и я почти вырвала у адвоката бумаги, почти шагнула вперёд, почти крикнула: «Вы не имеете права!»

Но адвокат, с вечно спокойным лицом офисного планктона, с лёгким нажимом на плечо сказал: — Не сегодня. Мы подадим апелляцию. Как будто можно подать апелляцию на вырванное сердце. На обрубленную пуповину. На пустую руку, в которую больше не вцепится детская ладошка.

Я посмотрела на Сашу. Он улыбался. Легко, почти незаметно. Тем самым уголком губ, который всегда кривился, когда он выигрывал спор, когда ставил точку, когда чувствовал своё превосходство. Он уже победил. Не потому что был прав. А потому что был — холоден.

Я шла из зала, будто проваливалась сквозь пол. Ноги ватные, глаза сухие, дыхание рваное, как после бега. Но я не бежала. Я умирала. Медленно. На виду у всех.

Квартира встретила меня тишиной, от которой закладывало уши. Такая тишина бывает только в местах, где когда-то было много жизни, много смеха, много звуков, а теперь — ничто. Как после взрыва.

Я прошла по коридору, не включая свет. Стены — голые. В воздухе ещё висел слабый запах его шампуня, его маленького тельца, подушки с машинками, недоеденной каши с утра. Но вещей уже не было. Алёшки не было.

Кровать — пуста. Полка с книжками — пуста. Стеллаж, где стояли динозавры, — чист. Пижамы в шкафу — нет. И только один носочек — маленький, в полосочку, сиротливо остался под тумбой. Я подняла его и прижала к губам, как святыню.

Мир рассыпался.

Я опустилась на пол. Там, где он обычно строил крепости из кубиков. Там, где читал мне книжки, засыпая наполовину. Где щекотал мне щёку поцелуем. Я сидела, обняв себя руками, раскачиваясь, будто могла укачать боль.

Но боль не укачивается.

Я не плакала. Я не кричала. Это было другое. Это была пустота, от которой кружится голова. Которая затягивает, как болото. Которая хочет, чтобы ты осталась в ней навсегда.

И я не знала, как встать. Не знала, зачем. Не знала, как жить, если Алёшку забрали...