Глава 1. Воспоминания

— Непроизвольная память — стерта.

Я щурюсь от холодного света ламп над головой.

— Эмоциональная привязанность — удалена, — продолжает чеканить механический голос.

Мои мышцы сводит, будто тело пробыло в одном положении слишком долго. Я пытаюсь сесть, но ничего не выходит.

— Долговременная память — уничтожена.

Сквозь шум стучащей в ушах крови я все ещё слышу холодный голос, который произносит эти слова снова и снова.

— Ник, Арт, вы здесь? — пытаюсь произнести я, но язык не подчиняется.

— Операция завершена.

И тут я понимаю, что снова нахожусь в лаборатории. Это, должно быть, ошибка. Они не должны были нас поймать!

Я изо всех сил пытаюсь, но не могу убежать. Вырываюсь, бьюсь в крепко сдерживающем на месте кресле, кричу, только из горла не вырывается ни звука, так что остаётся только жалобно скулить, необратимо принимая неизбежное.

— Загрузка прошла успешно!

Я падаю в глубину собственного подсознания, напоминающего о том, что меня больше нет. Уничтожили вместе с памятью.

Всё, что я могу — лишь безмолвно плакать, пока наконец не просыпаюсь от того, что подушка пропиталась слезами. Горло пересохло так, что, кажется, не вдохнуть. Я закрываю лицо руками. Кислорода не хватает, поэтому пытаюсь ухватить хоть глоток ртом, как вдруг чувствую, что запястья снова скованы. Только это не прикосновение холодного металла, а тёплых рук.

— Тише, маленькая. Ш-ш-ш. Спи, я здесь, — тихо произносит до боли знакомый голос, и, уткнувшись носом в его плечо, я разрешаю себе разрыдаться, а он разрешает мне недолго побыть слабой и беспомощной. Гладит меня по голове, зарываясь в волосы пальцами, водит по моей щеке кончиком носа, едва задевая губами висок и, успокаивая, повторяет: — Ш-ш-ш. Я буду рядом.

Я качаю головой:

— Я знаю, что ты уйдёшь.

Хочется доказать ему, что я сожалею обо всём; что вернись мы назад, не повторю своих ошибок. Стану для него поддержкой, тем человеком, на которого он сможет положиться, но вместо этого жалобно прошу — Не уходи.

Мне хочется кричать, умолять его не оставлять меня, но Ник никогда не послушается. Крепче прижимаясь к его груди, я закрываю глаза, чтобы еще капельку погреться чужим теплом. Ведь за окном зима, и тепла так катастрофически не хватает.

— Я буду здесь, ведь я обещал.

Я не уверена, злюсь ли на него, ненавижу, скучаю или люблю, но у его обещаний привкус горечи, ведь что-то внутри меня точно знает: это неправда. И все также, не открывая глаза, я шепчу:

— Лгун. Ты всегда уходишь.

— Из нас двоих только ты лжешь себе, Веснушка. Ведь это твои сны.

Я крепче сжимаю кулаки, надеясь почувствовать между пальцами ткань рубашки, но открываю глаза и понимаю, что с силой сжимаю пододеяльник. Протягиваю руку, но на кровати пусто. Ничего, кроме ледяной ткани простыни. А значит, не было ни теплых рук, ни длинных пальцев, перебирающих волосы, ни тихого успокаивающего голоса.

И я снова закрываю глаза…

Следующие несколько дней я просто не могу заставить себя подняться с постели. Словно то самое солнце, про которое так часто писал Ник, внутри меня погасло. Не стало больше того, кому был нужен этот свет. И самого света не стало.

Я не хочу есть, пить, двигаться. Просто лежу в кровати, потертое изголовье которой стало уже почти родным, гляжу в растрескавшуюся стенку, изредка проваливаюсь в сон, который тоже не приносит облегчения.

Чувство вины вкупе с потерей единственного человека, который меня по-настоящему знал, ощущается так опустошающе гулко, что, кажется, никогда не станет легче. Но больнее всего бьет пришедшая в одну из бессонных ночей мысль, столь же внезапная, сколь повергающая в шок: «Я могла бы в него влюбиться. Я просто не захотела».

Я прикрываю глаза, восстанавливая по крупицам его образ в голове. Острый взгляд, черные пряди, улыбку со вздёрнутым уголком губы, обнажающую левый клык, острый, словно у волчонка, и эта улыбка так отвратительно подходит под его характер, что становится смешно. До истерики. Расхохотаться бы во всю мощь легких, так, чтобы не вдохнуть, но вместо этого из горла вырывается только сухой кашель.

Я пытаюсь встать, но в глазах темнеет от слабости, а хрипы отдают в горле удушьем.

Хватит! Если я продолжу захлебываться в одиночестве, заперевшись в комнате, у меня точно съедет крыша.

Ник считал, что у нас все получится. И если он все тот же упрямый идиот, каким был, наверное, и тысячу жизней до этого, он не сдастся. А раз так, значит, и я должна верить. Если не в себя, то в него.

Я цепляюсь за надежду, что когда-нибудь мы обязательно встретимся. Стараюсь до этой мысли дотянуться, ухватиться за неё, как за спасательный круг в открытом море. Кое-как поднявшись, ковыляю в ванную и впервые за много дней встречаюсь со своим отражением.

— Ох, Господи, — глядя на спутанные волосы и тени под глазами, произношу я. — Как думаешь, если крепко зажмуриться, это чудовище исчезнет?

Но чудовище по-прежнему глядит на меня с укором.

Перехватив волосы, я стряхиваю с себя одежду и запихиваю ее в стиральную машину.

— Тебе еще везет, что за веснушками не видно красных пятен, — говорю я, натягивая чистые штаны и свитер, что принадлежал Нику. Запаха на нем уже не осталось, зато он ловко имитирует атмосферу его присутствия. — А если волосы сами по себе сбиваются каждое утро в колтун, то и это гнездо никто не заметит, — добавляю я, доставая расческу.

Спустившись по лестнице, я сворачиваю за угол, где мое тусклое отражение, уже не столь пугающее, ловит зеркало на стене и, услышав родные голоса, останавливаюсь.

— Часть файлов защищена паролем, значит, внутри содержится важная информация. Если Ник отметил их, значит он точно об этом знал, — говорит Шон. Из коридора я могу разглядеть только его напряженную спину, склонившуюся над компьютером.

— Как думаешь, что там? — отзывается Арт.

— Если то, что происходит в Кораксе, не согласовывается с правительственной политикой, то, может, какие-то опыты, которые кажутся настолько дикими и неприемлемыми с точки зрения морали, что произвели бы общественный резонанс? Подтверждения незаконной деятельности?

— По-моему, даже той информации, что имеется на диске, уже достаточно, чтобы Максфилда разоблачить.

— Это не доказательства, Арт, ты же понимаешь.

— Вот же черт, — Арт плюхается с ногами в старое кресло и, судя по звуку, принимается бросать в стену резиновый мяч, как будто ничего не произошло, чем ещё сильнее выводит из себя. — Так, значит, нам надо теперь искать ту самую Рэйвен?

— Думаю, да. Скорее всего, у них был договор: её свобода в обмен на пароль от файлов Третьей лаборатории. Такая, как она, ни за что не выдаст все козыри, не имея гарантий, что Ник не будет блефовать.

— Такая, как она? — удивленно переспрашивает Арт.

— Не важно, — отмахивается Шон и тут же переводит тему: — Скорее всего, именно ее и пытался бы вытащить Ник, будь он здесь.

— Да. Жаль, он не здесь.

Я глубоко вдыхаю, сдерживая слезы, потому что знаю: стоит начать плакать, уже не смогу остановиться и, вместо того, чтобы дать волю чувствам, накидываю объёмную вязаную кофту и впервые за три дня выхожу на улицу.

Двухэтажный бревенчатый дом стоит практически у самого края мира. Дальше только кубометры воды, разбивающиеся об острые белоснежные скалы. Здесь много северного ветра, пронизывающего влажного воздуха, но даже он не спасает. Все меня здесь душит. Стены давят, гнетет оглушающее одиночество и болезненная пустота, но больше всего — мысли.

Если бы Ник остался…

Если бы прочитал все то, что сам написал…

Как бы он хотел, чтобы я поступила?

Хочется закричать, что он меня переоценил. Швырнуть эти слова ему в лицо, но мой голос сейчас не громче скрипа. Я плотнее запахиваю кофту, потому что холод впивается в кожу, проникая в самые кости, — хотя, кажется, что погода к этому отношения не имеет, — и поеживаюсь.

Хочется сбежать, только с каждым шагом становится все яснее, что далеко уйти не получится. Сегодня явно не мой день. А если так, то самый правильный вариант — вернуться назад, в тишину своей комнаты. Я переставляю ноги, движимая одним лишь желанием поскорее ото всех закрыться. Поднявшись в комнату, скидываю кардиган и ложусь в свой кокон, прислоняясь макушкой к кожаному изголовью. Обессилев, я проваливаюсь в дрему до тихих шагов в коридоре.

Судя по мягкой поступи, это Арт.

Он заходит в комнату и садится на кровать, от чего я скатываюсь в его сторону.

— Хватит киснуть! От того, что ты затопишь слезами со второго по первый этаж, ничего не изменится.

— Тебя Шон подослал? — собственный голос хрипит то ли от усталости, то ли от долгого молчания. — Он уже тоже в курсе?

От одного только осознания того, что еще один человек выпотрошит всю мою (нашу с Ником?) жизнь наружу, хочется заскулить, повторяя, что все это дурной сон.

— По одним лишь ему известным моральным принципам он отказался читать. Рид занялся изучением документов, что собрал Ник на диске.

Я резко разворачиваюсь, сталкиваясь с Артуром взглядом. Судя по его лицу, он уже знает, о чем я хочу спросить, но ждет, и я осторожно произношу:

— Ты ему рассказал? О нас?

Арт притворно дует губы.

— Не говори, ладно? Я не хочу, чтоб кто-то еще знал.

— Почему? — спрашивает он тихо и мягко, но этот простой вопрос задевает сильнее любых обвинений.

— Все стало слишком сложно, — снова отворачиваясь, я утыкаюсь лицом в подушку, пытаясь скрыть тут же выступившие на лице эмоции. — Он теперь никогда не вернется, Арт. Если вообще жив. Ты же знаешь, Ник упрямый, как черт, даже номер сменил, чтобы мы не смогли найти его.

Кто-то другой бы никогда не заметил моих слез, но не Арти. Уже в следующую секунду он поднимает меня, усаживая рядом. Откидывается на подушки, и я крепче прижимаюсь к его боку, уткнувшись щекой в рубашку.

— Вы двое друг друга стоите, — говорит он, бережно поглаживая меня по волосам. — Признаться, я и раньше это замечал, но сомневался, а теперь ясно вижу. Так злятся лишь на тех, кого больше всего боятся потерять. И я думаю, несмотря на то, что Ник ушел, он вернется. Он на тебя всегда по-особенному смотрел.

— Тогда почему он не вышел с нами на связь? Месяц прошел. Ведь однозначно Джесс все ему рассказал еще в самый первый день. Думаешь, он ненавидит нас?

— Вряд ли. Ник не стал бы дуться из-за такой ерунды.

— Тогда я не понимаю… Неужели нельзя написать или позвонить?

— Он вернется.

— И когда он переступит порог этого дома, я его придушу.

— Ты выйдешь к нему навстречу и обнимешь его, — поправляет Арт.

— Задушу в смертельном объятии в таком случае, — сопротивляюсь я.

— Звучит уже оптимистичней. Если над последней версией поработать, к его возвращению, может, мы даже до поцелуя в щеку дойдем, — добавляет он.

И я смеюсь. Впервые за много дней.

Весь следующий день проходит в полубреду от головной боли, вызванной трехдневной голодовкой и слезами, а также попытках занять себя хоть чем-нибудь, лишь бы держаться подальше от спальни. Чтобы занять руки, я решаю разгрести образовавшиеся за это время на кухне завалы и, как истинный джентльмен, Шон вызывается мне помочь. А может, просто убедиться, что я в порядке и не виню себя в произошедшем. Впервые посмотрев в его глаза, я вижу в них такую же растерянность. И хотя я уверена, у него остается миллион вопросов, он не задает ни единого, просто находясь рядом и молча ожидая, пока я расскажу сама.

Только мне нечего рассказывать. Куча грязной посуды вкупе с тоскливыми мыслями и разбитым взглядом Шона — единственное развлечение на вечер.

Приготовление ужина в конечном итоге заканчивается очередным поражением, настолько унизительным, что спасти ситуацию может только Арт. Скомкав фартук и бросив его на стол, я выхожу из кухни, но Шон останавливает меня, мягко взяв за руку. Я оборачиваюсь и, дождавшись, пока он поднимет взгляд, говорю:

— Это все не твоя вина.

Шон вздыхает и вдруг неожиданно притягивает меня к себе так крепко, что не вдохнуть, но я не пытаюсь вырваться. Под крепкой хваткой широких ладоней все, что было выстроено между нами, окончательно рассыпается, и рождается что-то новое, что может стать началом хорошей дружбы.

— Мы найдём его, обещаю, — уверяет Шон, и я закрываю глаза, разрешив себе надеяться.

…если Ник сам когда-нибудь захочет, чтобы его нашли…

Арта я нахожу сгорбившимся за компьютером в гостиной. Он внимательно что-то читает.

— Я знаю, что сегодня не твоя очередь готовить, но, — я делаю длинную паузу, — кажется, тебе придется спасать сегодняшний ужин.

Арт поворачивает голову, и я уже готова столкнуться с привычным улыбающимся взглядом, но в его глазах настороженность.

— Тебе надо это увидеть, — говорит он.

На смену настороженности приходит серьезность, настолько не свойственная Арту, что невольно боль в висках начинает вновь пульсировать, словно предчувствуя неладное.

— Что именно?

Я присаживаюсь рядом, прикидывая, насколько хуже могут стать обстоятельства по сравнению с тем, что уже случилось.

Арт вздыхает:

— Ты знала, что Джесс тайно тренировал Ника?

— Да, он же писал это в дневнике.

— Кажется, Ник был не единственным, кого так тщательно готовили.

Я внимательно смотрю ему в глаза, ожидая продолжения.

— В одной из папок я нашел записи о тренировках Тайлера. Ты знала, что он сбежал из трех интернатов перед тем, как попал в Эдмундс?

— Да, я читала об этом в своём письме. Но про тренировки там ничего не было.

— На самом деле меня заинтересовало кое-что другое. Не хочешь взглянуть?

— Ой, нет. Я не выдержу осознания того, что ещё чью-то жизнь разрушила. Тайлер остался в Эдмундсе из-за меня, выходит, что и погиб тоже из-за меня. К тому же, судя по дневнику Ника, я еще и сердце его разбила.

— Боюсь, что на этот раз ты ошибаешься.

Арт молчит.

А потом произносит так, словно пытается вложить в эти слова намного больше смысла и сожаления, чем может показаться на первый взгляд:

— Он остался не потому, что встретил тебя. Он остался потому, что нашёл Ника.

Корвус Коракс. Закрытые материалы

Материалы дела. Объект Кор-2. Тайлер Ламм

Расшифровка аудио записи встречи с психологом.

— Здравствуй, Тайлер, как самочувствие? Рада видеть тебя.

— Валяйте уже, спрашивайте.

— О чем? Я думала, мы с тобой еще много лет назад договорились, что если ты захочешь поделиться, расскажешь сам.

— Зачем тогда эти встречи снова?

— Чтобы помочь тебе разобраться в себе.

— Думаете, получится?

— А как тебе кажется?

— Все равно ведь пока час не истечет, мне здесь торчать.

— Хорошо. Тогда начну я. Мне пришел рапорт из Африки. Ты очень храбро показал себя на последнем задании. Не хочешь поговорить об этом?

*молчание*

— Как твой напарник? Ник уже пришел в себя?

*молчание*

— Тайлер? Тайлер, стой! Остановите его кто-нибудь… Тайлер, мы же еще не закончили…

***

Приложение к личному делу 2004-109. Вырезки из ДНЕВНИКА.

Объект Кор-2. Тайлер Ламм.

…ворота приюта Святого Стефана остались позади, как и все идиоты, проживающие там. Почему эти недоумки никак не могут понять, что мне не нужна новая семья? Не нужен их кретинский приют. Никто не нужен.

Я шагал по дороге, чуть сгорбившись, чтобы не светить лицом на городских камерах. Капюшон на голове, черный рюкзак за плечами, мост-эстакада под подошвами кед, и вот он — район, который я помнил.

На первый взгляд здесь ничего не изменилось. Все тот же мол слева, дома с подстриженными лужайками для тех, кто побогаче, справа, тот же ларек с мороженым, что и прежде, и даже тот же самый продавец улыбается такой же улыбкой. Но для меня этот мир стал навечно другим. А для всех этих людей не изменилось ничего. И я их за это ненавидел.

Люди продолжали жить, куда-то спешить, смеяться, а я словно застрял в пространстве между прошлым и настоящим. Ни туда, ни обратно. И нигде мне больше нет места. И нет никому дела.

Засунув руку в карман толстовки, я проверил, на месте ли газета, потому что знал: пока она со мной, я не собьюсь с цели.

Пройдя еще квартал, я остановился и поднял глаза наверх. Дом глядел на меня полуарками зажженных окон. О том, что год назад внутри произошел пожар, не напоминало ничего. Фасад перекрасили, выбитые рамы застеклили, даже лепнина, что той ночью сыпалась вниз, словно каменный град, выглядела как новая. Дом снова стал прежним, таким, как я помнил его в день переезда. Только я вот прежним стать не мог. Вся моя жизнь сгорела за одну ночь, прямо в неразобранных коробках.

Я достал из кармана сложенную в четверо пожелтевшую газету, открытую на развороте с пожаром, и едва сдержал себя, чтобы не смять ее в кулаке.

«Неосторожное обращение с огнем младшего из сыновей привело к трагической гибели известной в городе художницы».

С фотографии на меня глядела вся его семья. Журналисты в статье выражали соболезнования, неравнодушные готовы были скинуться деньгами, только вот о моей маме и Лор не было ни слова. Словно нас и не существовало никогда, хотя квартира этажом выше, в которую мы въехали в тот день, сгорела полностью. Люди, которых я любил, превратились в пепел. Но самое главное — даже воспоминания о них никто не стал сохранять.

Я мог умереть тогда, задохнуться от дыма, попасть под огонь. Мог погибнуть от голода, когда из приюта сбежал, но я все еще был жив. И эта мысль не давала мне покоя. Потому что смерть никого не опускает просто так.

Я медленно поднялся по ступенькам. Пригладил ладонью волосы и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Дело оставалось за малым — прикинуться другом младшего из Лавантов и узнать, куда они переехали. Вдох-выдох, улыбка на лицо. Стараться вести себя спокойнее.

Меня впустили с третьей попытки. Пожилая женщина, живущая на одной площадке с погорельцами. Она позвала выпить чаю, а потом трепалась слишком долго, но я покорно ждал и улыбался, иногда придумывал глупые истории из школьной жизни, вспоминая мнимую дружбу с Ником. Спустя полчаса она наконец выдала мне их новый адрес. В этот момент я подумал, что накопленных мною денег не хватит даже на билет. План созрел быстро. Я попросился в туалет и, пока хозяйка все еще сидела в гостиной, обшарил карманы и вытащил из сумки кошелек.

На следующий день я несся сквозь Лондон во весь опор, потому что меня искали. Полицейские наложили портрет вора на мою характеристику из приюта, и теперь у меня на хвосте был весь чертов Скотланд Ярд. Я прятался в подвалах, обходил стороной центральные улицы, залезал на крыши, чтобы переждать время до отправления поезда, но не рассчитал, что старуха выдаст полиции место, о котором я так усердно расспрашивал.

Меня взяли на вокзале.

Привезли куда-то в глушь и бросили в закрытой комнате ждать.

«Военная академия? Вы уверены? Лучше уж Эдмундс, чем тюрьма», — услышал я по ту сторону двери. Спустя секунду она распахнулась, впуская высокого статного мужчину. Максфилд, черт бы его побрал, уже тогда вёл себя нетипично. Он вывел меня на улицу и оставил. Беглого преступника. Кто так делает, вообще?

Даже бежать расхотелось, ей богу.

Единственная фраза, которую полковник мне тогда сказал, была: «С нами поедет моя дочь. Тронешь хоть пальцем — убью». И поэтому самое первое, что я сделал, оказавшись рядом с ней на заднем сидении машины, — взял за руку. На удивление, Виола не выдернула ладонь, а наоборот, так крепко схватила меня, что освободиться я смог бы разве что сломав собственное запястье.

— Ну и куда мы двигаем теперь? — спросил я не без доли энтузиазма в голосе.

— Понятия не имею, — ответила она, упрямо глядя в окно. Она не задавала вопросы, не пялилась на меня любопытным взглядом, не отшатнулась, брезгливо поморщившись. Словно мы были друзьями многие годы.

По правде говоря, я не нуждался в друзьях, тем более таких. Да, её присутствие было приятным, хоть и бесполезным, но она так напоминала мне Лор, что сопротивляться я не мог. Это потом меня на ней так переклинило, что не собрать, но сейчас не об этом.

Уже не в первый раз я покидал Лондон, но место, куда привёз меня полковник, оказалось настолько не похожим на стандартные приюты, что, вылезая из машины, я даже споткнулся, засмотревшись. Эдмундс напоминал средневековый замок. Тут же захотелось побродить по здешним каменным коридорам, заглянуть в подвалы. Наверняка и учиться здесь не так уныло. Я обернулся, чтоб поделиться восторгом с Виолой, но тут же одернул себя. Я здесь ненадолго. И так тонну времени потерял, пока мотался по детским домам.

На пару недель подойдет, чтобы восстановить силы, поднакопить денег, если здесь есть, у кого отнять, и отправиться дальше. Нельзя сбиваться с цели.

— Шевелись, Ламм, — рявкнул полковник, и я поплёлся за ним следом.

Меня оформили на редкость для таких мест быстро. Конфисковали все вещи, выдали комплект казенной формы, грубые ботинки и туалетный набор, предупредив, что отныне я стал собственностью Эдмундса. Черта с два. Собственностью.

А потом отправили осваиваться, словно привезли в подростковый лагерь. Песни под костёр распевать.

Я устало вздохнул, заранее предполагая, что и здесь придётся свое лидерство отстаивать, — мне, разумеется, не привыкать, но это тебе не обычный приют для брошенок, — и поплелся искать собственную спальню. Спустился вниз, прошёл пару пустых залов, удивляясь, куда все подевались, лишь единицы слонялись в коридоре, пока не услышал шум.

Я пошел на звук голосов, которые становились все громче. Подошёл ближе. Из-за смеха и толпы я не смог ничего разобрать, а уже через секунду дочка полковника пронеслась мимо, чуть не сбив меня с ног.

Зато всего одно слово буквально опрокинуло меня на лопатки.

— Лавант! — крикнул кто-то. Второй расхохотался и присвистнул. — Посмотри, как Ник ее осадил!

Чертов прекрасный Эдмундс! Разве бывают такие совпадения?

Долгие месяцы я мечтал взглянуть ему в глаза. И вот он стоял напротив и ухмылялся. И тогда я понял, что в жизни не бывает случайностей. Потому что смерть никого не опускает просто так.

Раньше я ничего не знал о смерти, теперь же стал ее орудием. Хотел я или нет, она уже поселилась внутри, скуля и раздирая мою душу когтями. И пока я не выпущу ее на волю, она не даст мне жить дальше.

Оставалась только одна преграда, не позволяющая мне сделать то, что я задумал.

Виола.

От одного ее присутствия смерть успокаивалась, на время засыпала, как будто эта девчонка могла влиять на нее каким-то фантастическим образом.

Теплая, нежная, живая, а самое главное, только моя. Мне хотелось обнять ее и не отпускать ни на минуту, потому что только рядом с ней внутри затягивалась желающая мести чернота. Ей хотелось рассказать обо всем, но я не мог. Потому что даже у Виолы не могло найтись ответа, как не сойти с ума в одиночестве. Как перестать задыхаться в закрытой комнате. Не вскакивать от каждого щелчка зажигалки.

Так прошло лето.

Мне удавалось сохранять хладнокровие, ровно до того дня, пока Виола не уехала. И держать меня на плаву оказалось некому.

Второй отряд спал.

Стрелки часов перевалили за полночь.

Дежурный по удачному «совпадению» отсутствовал.

А я стоял с занесённым над горлом Ника ножом.

Его собственным проклятым ножом, и не мог сделать этого.

Неправильно. Всё должно быть не так!

По спине побежал холодный пот.

Он заслуживает смерти! Заслуживает!

Глупая слеза скатилась к подбородку, руки задрожали.

Надо было уйти, сбежать, пока не поздно. Ну же, давай!

Я опустил руку, смаргивая слезы, которые уже полностью застилали глаза. Голова раскалывалась так, словно не нее надели чугунные тиски.

Снова посмотрел на нож в своей руке.

Я не смогу уйти, когда судьба сама умоляет отомстить!

Такой шанс!

Я не смогу жить, зная, что отпустил его!

Я не смогу жить, зная, что убил его…

Позади послышался шорох. Я оглянулся.

Сердце забилось чаще.

Снова поднял дрожащую руку и зажал рот рукавом. Опустил лезвие ниже в его горлу. Еще чуть-чуть… ещё…

Черт!

Я едва не выранил нож из рук, а потом позорно сбежал, как никогда прежде желая забиться в угол, чтобы никого не видеть.

Подтянув колени к груди, я дрожал и глотал слезы, проклиная себя за слабость, как вдруг откуда ни возьмись появились два курсанта и, грубо подняв на ноги, подхватили под руки.

Вот и все. Конец.

Они знают, что я струсил. Наверняка дежурный заметил, и полиция уже на полпути сюда.

Меня тащили по коридору. Несколько раз толкнули в спину, заставляя идти быстрее. Я поднял голову, не понимая, зачем они ведут меня наверх, ведь там располагался лишь один кабинет, дорогу к которому я уже и так успел выучить.

Хлопнув дверью, конвоиры слиняли, оставив меня один на один с единственным человеком, которого я ненавидел чуть меньше, чем Лаванта. С полковником Фрэнком Максфилдом.

Сегодня на нем не было привычного мундира, а вместо кителя на плечи был накинут черный кардиган. Верхнее освещение не горело, так что единственным источником света в кабинете оставалась настольная лампа, чей тусклый свет еще больше раздражал глаза.

— Признаться, Тайлер, я уже и не надеялся, что ты когда-нибудь проявишь себя, — сказал Максфилд и, улыбнувшись, закурил. Хотя днем не позволял себе этого. Произнесенная фраза прозвучала как обвинение.

Я прикусил язык, решив молчать до последнего. Может, это было слишком дерзко в моем положении, неважно. Я ничего не сделал. Так что повесить на меня ничего не выйдет.

— Значит, решил молчать? — раскусить выражение моего лица для него не составило большого труда. — Хорошо, молчи. Надо признаться, твои познания в искусстве убийства поражают. Подушкой ведь было бы чище и эффективнее. Или ты так не считаешь?

В его глазах не было ни капли гнева. Скорее немой вопрос: что это было?

Я крепче стиснул зубы.

— Всегда подозревал, что этим его чертовым ножом Ника когда-нибудь и прирежут, — продолжал полковник, ухмыльнувшись, чем еще больше настораживал. Он медленно встал и налил себе чашку кофе. — Как было бы обидно. Ведь Нику всего тринадцать, а он уже один из лучших курсантов в академии. И такой позорный конец.

К этому моменту я уже весь переполнялся от накатившей злости. Ее стало столько, что она готова была литься из ушей, и я, не сдержавшись, выкрикнул:

— Это только потому, что его тренирует брат. Если бы вы об этом знали, то не стали бы его хвалить.

Максфилд пожал плечами.

— Я об этом знаю, — совершенно спокойным тоном ответил он.

— Что? — мой голос сорвался на шепот. — Но это же нечестно!

От обиды снова разнылась голова.

— Вы заранее ставите его в неравные с остальными условия. Хотя прекрасно знаете, что не оставляете им шанса. Да если бы не Джесс, этот слабак даже до середины таблицы не добрался бы.

— А ты у нас поборник честности?

Я, прищурившись, отвел взгляд, ощетинившись всем нутром, чувствуя провокацию.

— Разве не ты пришел целенаправленно убить, пока твой противник спит?

— Это не ваше дело. Моей семьи, — сквозь зубы процедил я, чувствуя, еще немного, и по щеке скатится слеза. Пока полковник не видел, я быстро стер ее рукавом.

— Твоя семья мертва, Тай, — сурово произнес он. — И чем быстрее ты с этим смиришься, тем лучше.

Все происходило именно так, как я предполагал. Вместо того, чтобы помочь, он просто издевался над моим горем. Никто из них никогда не сможет понять! Никто не сможет мне помочь, кроме меня самого! А значит, остается только один выход — снова бежать. Выбраться бы только отсюда, и никто меня не остановит.

— Я видел все ваши с Ником драки, — произнес полковник. — Не смотри на меня так. Кстати, ты отлично держишь удар. Где-то учился?

Я проигнорировал вопрос. Максфилд встал и, подойдя к секретеру, достал оттуда металлическую пепельницу.

— Неужели ты не думал о том, что в Эдмундсе везде установлены камеры? После того, как ты сбежал из стольких интернатов, я ожидал от тебя большей сообразительности. Увы…

Я молча уставился на его пальцы, стряхивающие с сигареты пепел.

— Скажи мне только, что ты планировал делать дальше, после того, как перерезал бы ему горло? Надеюсь, ты понимаешь, что следующее место, где ты окажешься, — колония для несовершеннолетних?

— Плевать.

Полковник усмехнулся:

— Нет, Тай, тебе далеко не плевать. Будь тебе наплевать, ты бы не стал колебаться. — Он обошел вокруг стола и присел на край. Днем такого поведения ни один работник академии не мог бы себе позволить ни за что в жизни.

Я застыл, не шевелясь. Так, что даже ноги затекли.

— Пока ты этого не осознаешь, поэтому просто захлопни рот и послушай. Знаешь, почему ты вчера проиграл? Ты ведь гораздо сильнее, чем он.

Конечно же, я знал. Случайность. Мне не хватило техники. А может, просто везения.

— Да, Ник легче, и ему проще тебя обскакать, ударив там, где ты не ожидаешь, но дело не только в скорости.

Кажется, я даже перестал дышать, впитывая его слова, словно брошенная в воду губка.

— В нем ощетиненной злобы столько, что хватит спалить это здание дважды. Ненависть — вот в чем твоя сила, — произнес полковник. — В отличие от тебя, Ник это давно понял. И если ты готов повзрослеть и полюбить ту свою часть, что жаждет расправы, будем считать, я ничего не видел. И если ты готов, — повторил он, — капитан Торн будет тренировать тебя так же, как Джесс тренирует Ника. Но…

— Я готов, — буквально выкрикнул я. Лицо полковника дернулось. Кажется, он рассчитывал на более длительные уговоры. — Я что угодно сделаю, — затараторил я, и мое сердце забилось словно отбойный молоток. — Хоть полночи напролет буду тренироваться, только разрешите.

Максфилд вернулся за свой стол и, откинувшись в кресле, довольно сказал:

— Торн сам найдет тебя завтра. А теперь пошёл вон!

Отдав честь, я пулей дернулся к двери.

— Да, Тай, — окликнул он. — Это была твоя последняя стычка с Ником.

— Но… — Я открыл рот, чтобы возразить, но тут же сглотнул так и не вырвавшиеся на свободу ругательства, крепко сжав кулаки.

— Я помню про твою семью, — добавил полковник. — И когда тебе хватит смелости «опустить этот нож», я дам тебе возможность. Если ты сам все еще будешь этого хотеть…