Глава 14. Убивают не пули

Арта находят без сознания спустя четверть часа в подвале депо. В себя он приходит уже в машине, что-то нечленораздельно мыча, и только когда убеждается, что все в порядке, наконец успокаивается, откидывает голову на сиденье и закрывает глаза.

— Спасибо тебе. Я вкладываю в это слово так много, как только могу, зная, что Кавано точно поймет каждый его подтекст, и сжимаю его тонкие пальцы.

— Остальные? — хрипло спрашивает он.

— Целы. Отдыхай.

Я отпускаю его руку, глядя сквозь затемненное стекло на корпус второй машины. Шон занимает место за рулем. Рейвен Ник запихивает назад, но вместо того, чтобы сесть рядом, охраняя, захлопывает за ней дверь. А потом уверенно шагает к нам.

— Поехали! — командует он и усаживается слева от меня на заднем сиденье. Машина Шона и Рейвен синхронно с нашей зажигает фары и трогается с места.

Вдруг я осознаю абсурдность ситуации. Если Шон захочет сбежать или отпустить девушку на свободу, у него на руках все карты. Он знает, что Ник не устроит перестрелку на дороге и ни за что не станет привлекать внимание, учитывая, что Арт до конца не пришел в себя, а я ранена. Если Рей с Шоном захотят уйти, никто не сможет им помешать.

— Ты позволил им ехать вдвоем?

Ник смотрит в окно. Словно ничего вокруг его не заботит, но это обманчивое спокойствие. Мимо проносятся зеленеющие поля, подсказывая, что мы направляемся в противоположную сторону от города.

— Я должен знать, что Рид на моей стороне.

Значит, это проверка? Я оборачиваюсь, гладя как машина Шона, выстраиваясь в поток автомобилей на шоссе, следует за нашей.

— А если он с ней сбежит?

— Тогда нам понадобится меньше билетов в Америку, — отвечает Ник и устало прикрывает глаза.

Мы двигаемся на восток, избегая центра города и особенно напряженных трасс. Чтобы чем-то себя занять, я разглядываю дома за окном, читаю названия улиц, дорог и мостов. Иногда мне кажется, будто Джесс движется вне логики, петляя по узким улицам кругами, поэтому когда спустя несколько часов автомобиль паркуется, я с облегчением выдыхаю.

Район очень похож на лондонский Илинг или Хэмпстед. Безупречно чистый и по-домашнему уютный. К тому же особняк, перед воротами которого Джесс останавливается, производит ошеломительное впечатление.

Двускатная крыша, цветы на подоконниках в полуарках окон, растущая у входа магнолия и стены из красного глиняного кирпича. Буквально на секунду возникает иллюзия, будто я нахожусь дома, покалывая в груди знакомыми обрывками воспоминаний, но быстро растворяется.

— Такой, наверное, не меньше полумиллиона стоит, — выдыхаю я.

— Главное, что соседей рядом нет и забор выше моего роста, — скорее рапортует, чем рассказывает Джесс. — Хозяева удачно уехали на неделю. Так что можем до рейса переждать. В таком месте искать никто не будет. Главное, по улице не шляйтесь.

Он нажимает на кнопку крошечного пульта и загоняет машину в гараж. Рид паркуется следом, и следы нашего присутствия скрывают гидравлические ворота. Когда заслон полностью опускается, Шон открывает дверь, помогая Рейвен выйти. Только всем видом она кричит, что ей не нужна ничья помощь. Она не выглядит провинившийся, так же как и обречённой.

— Внутрь, — командует Джесс и, оглянувшись через плечо, подталкивает отставших в спину. Вслед за остальными и мы с Ником перешагиваем порог дома.

Я столбенею. Арт присвистывает. — А ты не преувеличивал, когда говорил, что это элитный поселок. Надеюсь, здесь найдется не менее элитный алкоголь. Башка раскалывается.

Гостиная и правда выглядит так, словно над ней трудилась целая команда профессионалов. Каждая деталь интерьера подобрана со вкусом, точно сочетаясь по цвету и форме с мебелью и однотонными светлыми стенами. Впервые за все время мне хочется разуться. Только парни не обращают на обстановку никакого внимания.

Я окидываю взглядом нашу компанию, дико неуместную на фоне белых персидских ковров: грязные, мокрые, все в запекшейся крови и саже, и делаю шаг назад, чтобы ничего не запачкать.

Позади захлопывается дверь. Несколько секунд мы смотрим друг на друга в поглотившей всех тишине. В воздухе отвратительно пахнет кровью, потом и не выпущенной на волю правдой.

— Не будем тянуть резину.

Сняв с себя ремни с порядком опустевшими ножнами, Ник присаживается на подлокотник дивана, бросая манжеты рядом.

— Думаю, ты в курсе, как в Кораксе учат из людей правду вытаскивать, — не церемонясь произносит он, обращаясь к Рейвен.

Джесс на всякий случай передергивает затвор. Шон не говорит ни слова, но сложно не заметить, как он напрягается. — К чему оружие? — растерянно спрашивает Рид, но оба Лаванта вопрос игнорируют.

Рейвен сухо смотрит в глаза Ника, словно спрашивая разрешения, и осторожно опускается в кресло напротив.

— С самого начала, — приказывает Ник.

Девушка делает длинный вдох.

— В десять у меня обнаружили эпилепсию, которая не поддавалась лечению, — начинает она рассказ, намеренно не глядя ни на одного из нас. Ее взор устремлен в окно. — Разумеется, существовали таблетки, но они могли только облегчить состояние. Сдержать развитие болезни им не было под силу, так что к двенадцати меня одолевали такие галлюцинации, что любой морфинист бы позавидовал. Звучит знакомо, да? — она хрустит костяшками пальцев и неуверенно улыбается. — С одной разницей — теперь мы создаем их намеренно. Именно тогда отец обратился за помощью к своему другу со времен академии, полковнику Фрэнку Максфилду.

— Как зовут твоего отца?

Ник прищуривается, ожидая. Словно заранее знает ответ на свой вопрос. Рейвен смотрит прямо ему в глаза, а потом произносит медленно, отделяя каждое слово: — Альфред Аластер Торн.

Сердце ухает вниз. А потом оглушает понимание. Словно запертая до этого дверь, наконец открывается, и изнутри начинают сыпаться ответы. Но сыпаться беспорядочно, каждой новой порцией только умножая череду вопросов. «Мужчина, что помог мне в лаборатории. Низкий рост. Черные волосы. А ведь они с Рейвен и правда похожи». Эта мысль давно крутилась в голове, но я не могла сложить одно и другое вместе.

— Самодовольный говнюк, — развалившись на диване, выкашливает Артур, держась за голову.

— Продолжай, — командует Ник.

Видно, как его тон задевает девушку. Она упрямо задирает подбородок, не признавая своего положения, но послушно выполняет приказ: — Мне было тринадцать, когда Вальтер, вернее, доктор Хейз, возглавил проект по изучению нейронных связей. До этого он работал врачом в госпитале при лаборатории. Именно тогда они с Максфилдом разработали программу для солдат, побывавших в горячих точках. Хотели найти способ избавить их от травмирующих воспоминаний. Я провела в больнице год. Хейз смог вылечить мои галлюцинации, но обнаружил в них новый источник для своей исследовательской работы. Тогда и появилось Эхо.

— Ближе к сути, — вмешивается Джесс. — Что там за чертовщина с памятью?

Рей усмехается.

— Как обычно, Лавант. Мимо сути глядишь. Как думаешь, что будет, если внезапно стереть человеку воспоминания? — обращается она внезапно ко мне.

Я оглядываюсь на остальных в поисках поддержки. — Как минимум для него это будет шоком. Ему захочется узнать, что произошло.

Рейвен изображает умиление, глядя на Джесса. — Видишь, даже принцесса мысль улавливает. Не то, что ты, идиот. — Она меняет позу и, закинув ногу на ногу, продолжает: — В этом и есть вся простота идеи Максфилда и одновременно её гениальность. Доверие — ненадежная штука. Есть миссии, о которых никто не должен знать. А полковник не привык на людей полагаться. Маскировка под Эхо была так себе планом, но оказалась неплохим прикрытием, ведь вороны Коракса изначально принимают правила игры. С первым погружением в Эхо им намеренно стирают память. А потом, через пару загрузок, их мозг становится похож на луковицу, которая сама не знает, сколько в ней слоев. Один провал в памяти накладывается на другой, его перекрывает третий, и спустя год жизнь между «сегодня» и тем, что записано в дневнике, становится нормой. Одним белым пятном больше, одним меньше…

— И полковник уже без Эхо может стирать из головы все, что ему заблагорассудится, — договаривает за нее Ник.

— Именно так, — поднимает брови Рейвен.

— Почему ты молчала? — уже без стеснения спрашиваю я.

Девушка пожимает плечами.

— А что изменилось бы? Твой командир все равно не собирается мне помогать.

— Ты знаешь мое мнение, — отрезает Ник.

Я бросаю взгляд, полный непонимания в его сторону, и он поясняет: — Чтобы продемонстрировать возможности Эхо на суде нужны минимум двое.

— Я обнародую эту информацию, с тобой или без. Много лет Максфилд дурачил министерство побочными эффектами от программы, на деле же за этим стояла лишь его жадность и амбиции. А еще десятки грязных махинаций в миллионы фунтов, о которых ни Гилмор, ни другие члены совета даже не догадываются.

Рей глядит на Шона, взывая о поддержке, словно умоляя встать на ее сторону. Рид произносит: — Но тогда твой отец отправится под трибунал следом за полковником.

— Значит, пусть будет так, — совершенно спокойно отвечает девушка.

— А Хейз?

— Он станет свободным.

— Уверена, что он этого хочет?

— Он хотел выкупить мне свободу, а я выбираю спасти его.

— От чего? — смеется Ник. — Его никто взаперти не держит. Открой глаза, если бы он хотел уйти, уже давно бы смылся.

— Тебе ли не знать, как «просто» избавиться от Коракса, — огрызается Рей.

— Но почему после окончания лечения ты просто не ушла? — не сдерживаюсь я. — А как же твой отец? Почему он тебе не помог?

Рей морщится.

— После того, как лечение закончилось, я собиралась. У Коракса на тот момент уже было мое имя, мое Эхо и проект Фантома, хоть и не работающий как следует, но всё же… Вот только Максфилд не хотел останавливать исследования. Однажды он пришел в мою комнату и присел рядом.

«Все нормально?» — спросил он и так по-отечески положил руку на мое плечо. Когда надо, сукин сын умеет изображать заботливого папашу. Я кивнула, потому что была искренне ему благодарна. Я знала: держать меня взаперти больше нет необходимости и уже начала даже вещи складывать. «Рейвен, — обратился он мягко. — Мы ведь помогли тебе, неужели ты не хочешь в ответ нам помочь?» Как я могла отказаться? Я ведь была обязана ему жизнью. И я согласилась. Сначала на шесть месяцев, затем программу продлили еще на три. А потом пролетел год.

«Разве я не вернула долг?» — изо дня в день думала я, пока не решилась наконец разорвать этот порочный круг. Дождавшись приезда полковника, я зашла в его кабинет, чтобы сказать, что уезжаю. В тот день он поставил мне то же условие, что и всем парням, хоть раз переступившим порог Коракса.

— Стереть воспоминания, — договаривает Ник.

Рейвен кивает: — Или работать в проекте дальше. Но добровольно заперев себя внутри Третьей Лаборатории. И я осталась.

Арт, цокнув, качает головой: — Чокнутая…

— Влюбленная, — саркастично исправляет Джесс.

Лицо Рейвен кривится, когда она поворачивается на звук его голоса. А я неожиданно чувствую к девушке жалость. Она не хотела забывать тех, кто стал ей дорог. Не хотела забывать Хейза. А Торн не мог ей ни в чем помочь. А может, не захотел. Одно я знаю точно — его слово никогда не встало бы против решения отца.

Ник усмехается, принимаясь барабанить пальцами по колену. — И тогда наш доблестный доктор Хейз решил немного помочь своей любимой воспитаннице, собрав страховочный багаж, чтобы старика Максфилда было чем шантажировать. Вот откуда на диске сведения о проекте. Я прав? — Судя по голосу, его терпение начало стираться, как наждачная бумага. — Это риторический вопрос, можешь не отвечать. И тогда вам понадобился тот, кто провернет всю заварушку и вытащит тебя из Коракса так, словно это и не твоя идея вовсе, а заодно сам подставится под удар. И вы нашли меня.

Рей тяжело вдыхает: — Это должен был сделать Тайлер. Взамен я обучала его Фантому. У нас был уговор, но…

— …он погиб не вовремя? — подсказывает Ник. — И тогда ты решила, какая, в целом, разница? Я или он.

Джесс, щёлкнув затвором, убирает оружие за пояс.

— Ты в одном ошибаешься, — сурово добавляет он. — Хейз не дурак и уж точно знал, что тебя невозможно уговорить или заставить. Нужно было, чтобы ты поверил в то, что побег — твоя идея, в таком случае сделал бы все необходимое и без подсказок.

Всего пара секунд требуется Нику, чтобы понять значение слов брата. Ник стал расходным материалом, и вряд ли для него найдется большее оскорбление, чем признать, что в игре, которую он все это время вел, на самом деле был не королем, а чьей-то пешкой.

— Поздравляю брат, ты отыграл точно по нотам.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Всё, начиная с первой встречи в лаборатории и заканчивая отчаянным желанием Рей вернуть Нику его способности, оказалось продиктованным личными мотивами девушки.

Джесс продолжает:

— Но ты решила переиграть и своего доктора, избавившись от Коракса под корень. Опять чужими руками. И когда Ник отказался, просто подставила нас, сдав людям своего отца на вокзале.

— Я этого не делала. Не предавала вас.

Взгляд, который Ник мимолетно на нее бросает, способен напугать до чертиков. Его самолюбие задето сильнее, чем он это демонстрирует, и я точно знаю — такие, как Николас Лавант, не прощают предательства. А такие, как Рейвен Торн, никогда не опустятся до того, чтобы просить прощения.

— Убирайся, — приказывает Ник, вставая с места. На его лице снова застывает каменное выражение. Любые проблески неуверенности, которые на минуту проскальзывают в его глазах, тут же тают. — Сегодня на дороге лучше не мелькать, а завтра на рассвете тебя здесь быть не должно. Я выполнил свою часть договора. Ты свободна, — бросает он напоследок, а потом покидает комнату.

Я присаживаюсь в кресло, прижимая локоть в ноющему боку. Теперь боль пульсирует, резкими толчками отдаваясь в мышцах.

— Вы в очередной раз использовали его, — качаю я головой.

— Это у них семейное, — вдруг произносит Шон, и эти слова так неожиданны, что в его сторону устремляются взгляды всей команды. — Разве не то же самое ты сделала со мной? — обращается он к Рейвен, а потом разворачивается и без лишних слов уходит.

— Шон, стой, — кидается девушка за ним и успевает схватить за локоть. — Да, я молчала про наш план с Хейзом. Но я не сдавала вас людям Коракса. Дай мне объяснить.

Произнесенные Ридом слова словно заставили сдетонировать спрятанную в душе мину. Больше недели Рей осторожно обходила ее, делая вид, что поле чисто, такие, как она, за спиной ножей не прячут, давних обид не держат, ведь разве может задеть что-то девушку, которой никто не нужен, и вдруг сорвалась.

Их взгляды пересекаются. Впервые испуганный Рейвен и разочарованный Шона.

— Не унижайся, — тихо говорит он. — Такие, как ты, не оправдываются.

Он не хлопает дверью. Шон никогда не выносил притворной театральности. Просто уходит, оставив девушку в одиночестве на пороге дома, в котором ей больше не рады.

***

Опустившись на диван, я подношу к носу квадратный стакан и вдыхаю терпкий, немного древесный алкогольный запах. Но даже виски, заботливо оставленное на столике Артом, не может полностью стереть последствия прожитого: руки ещё дрожат. На ладонях и пальцах лишь царапины, но болят они жутко. Надо бы замотать их чем-нибудь. Чтобы искупаться и вымыть волосы, мне пришлось надеть резиновые перчатки, от чего раны только сильнее покраснели и воспалились.

«Но оно того стоило, — думаю я и мысленно добавляю: — Как же хорошо, что мы не в театре». Еще ни разу я так не радовалась бегущей из крана горячей воде, чистой постели, а главное, теплой одежде. Наконец-то можно не волноваться о том, как бы завтра не слечь с воспалением легких, потому что вода в корыте остыла, и не торопиться, пытаясь поскорее обтереть тело полотенцем, ведь в театре не то что замка на двери не было, не было самой двери.

В этом же доме, куда ни падает взгляд, ему есть за что зацепиться. Латунные светильники, полуарки окон, камелии на подоконниках. Мне нравится думать, что кто бы не жил здесь, он вероятно счастлив. Может, частичка удачи хозяев передастся и мне?

— Напиваешься?

Я оборачиваюсь. От резкого поворота переставшая пульсировать рана на боку снова начинает протяжно ныть. Оперевшись на дверь, Ник засовывает руки в передние карманы джинсов — теперь уже совершенно чистых — слегка стягивая их на бедра. Я прячу ухмылку за стаканом.

— Боюсь, я даже этого нормально делать не умею. Да и от боли не особо помогает.

Закрыв дверь, Ник медленно проходит в комнату и садится напротив. Его влажные волосы аккуратно зачесаны назад, полностью открывая лицо.

— Как дела? — спрашивает он, чтобы нарушить молчание.

Вместо ответа я пожимаю плечами.

— Рейвен ещё здесь?

— Собирает вещи. Я не хочу говорить об этом. Просто зашел предупредить, что нам тоже придется уехать.

— Ну вот, а я только привыкла к воде из-под крана.

— Для нашей же безопасности. Кто знает, что еще у дочери Торна на уме.

Я опускаю глаза. — Разумеется.

Рейвен больше нет. Теперь она просто безликая «дочь Торна».

Чтобы разрядить ситуацию, я встаю, делая вид, что мне нужно идти. Только куда, сама не знаю. Ник подскакивает следом.

— Я хотел тебе кое-что сказать.

Мы стоим слишком близко в проходе между креслами. От Ника пахнет мятой и хвойным лесом, напоминающим внезапно… дом. Но не тот, что, возможно, был у меня когда-то; вдруг я понимаю, что с этим запахом ассоциируется наш первый особняк среди густого ельника, где мы не давали другу другу прохода, где мы ругались каждый божий день, и внезапно от воспоминаний веет спокойствием и уютом. Я вдыхаю глубже. Мое сердце бьется так, словно пытается вырваться из грудной клетки и сбежать.

Ник продолжает: — Вернее, хотел извиниться за то, как вел себя с тобой. Тогда, прежде. Выходит, ты единственная, кто был со мной честен с самого начала.

Я хмыкаю: — Даже говоря гадости о том, насколько ты был невыносим?

— Зато они были правдой.

Ник колеблется. Я тоже нервничаю, натягивая рукава кофты на ладони, от чего она сползает с плеча. Лавант медленно поднимает руку и касается оголившейся кожи. По шее разбегаются мурашки, и я резко вдыхаю.

— У тебя так много веснушек, — едва слышно произносит он.

Мы стоим настолько близко, что одно неловкое движение, и тела соприкоснутся. Но Ник ждет. Не приближаясь и не отодвигаясь ни на дюйм. И это расстояние вдоха между нами сводит с ума.

Как же хочется провести кончиками пальцев по его щеке, прикоснуться к самодовольному изгибу губ, хотя бы на одну секунду. С тех самых пор, как я прочитала его дневник, эта мысль не дает мне покоя, но больше всего меня пугает то, что от его близости тепло разливается по венам, словно расплавленный воск, до краев заполняя и согревая каждую клетку.

— Джесс сказал, что я похожа на яйцо в крапинку, — шепотом отвечаю я, старательно делая вид, что пересчитываю пуговицы на его черной рубашке, — а Шон предложил их свести.

Ладонь Ника опускается на мою талию. — Идиоты, — едва слышно произносит он, наклонятся и касается губами кожи между шеей и плечом.

Я выдыхаю, хватаясь за него, чтобы удержаться. Не на ногах, в этом мире.

В голове бьется пойманная в силки мысль, что одного этого слова достаточно, чтобы перестать дышать. Не зажившие на руках порезы от соприкосновения с тканью снова начинают ныть. Ник медленно отстраняется, глядя на рукав собсвенной рубашки. В месте, где была моя ладонь, расплываются несколько алых пятен.

— Я поищу аптечку, — говорит он и уходит, а я так и остаюсь стоять посреди комнаты, пытаясь собрать себя заново.

Зажав ранки пальцами, я опускаюсь обратно на диван, делая глубокий вдох. Шаги возвращаются. И только поднимаю глаза, улыбка на лице гаснет, потому что в комнату входит Джесс.

Он закрывает двери и присаживается напротив. Ровно туда же, где несколько минут назад сидел его брат. Молчание заполняет всю комнату, но я продолжаю ждать. В конце концов Джесс не выдерживает.

— Его к тебе тянет.

Эти слова звучат как поражение. В битве, в которой я не участвовала, но в кои-то веки одержала победу. Поборов прилив смущения, я отвечаю: — Знаю.

Джесс молчит. А потом вдруг произносит:

— Ты не сможешь сделать его счастливым.

Я тяжело вздыхаю. Снова он за свое.

— Почему ты не дашь мне шанс?

— Потому что у тебя не получится.

Джесс достает из кармана сложенную в несколько раз бумагу. По мелкой сетке изломов понятно, что лист был когда-то грубо вырван и беспорядочно скомкан.

— Прочти. Я нашел это в твоей квартире сразу после побега.

Я протягиваю руку и разворачиваю письмо. Это мой почерк.

Сердце холодеет.

«Мне ли не знать, как опасны могут быть дневники. Но я продолжаю писать, потому что иначе это знание просто меня уничтожит. Я должна рассказать этот секрет, выдать его бумаге, а потом сожгу или спрячу так далеко, что никто никогда не отыщет…»