Глава 24. Письмо

Он лежит, подперев голову рукой, лениво наблюдая, как его собственные пальцы скользят по изгибу моего бедра. От острого колена вверх по гладкой коже, до ажурных узоров черного кружева, которые он подцепляет кончиками пальцев, дразнясь, но тут же отпускает, чтобы погладить, уже открытой ладонью.

За окном занимается рассвет, выкрашивая комнату в красно-оранжевый, и медленно наполняя ее солнцем. Выглядывает из-за наполовину задернутых штор и медленно заползает на кровать, бросая на нее длинные тени оконных перегородок.

— Разве тебе на работу не надо? — спрашиваю я, любуясь крыльям ключиц, так четко выделяющихся на мужском подтянутом теле. Теперь я вижу, он идеальный. Как и всё в нем. От тонких черных линий татуировки до шрамов от пуль. Я поцеловала каждый.

Младший Лавант без одежды — это отдельный вид искусства. Словно созданный, чтобы соблазнять и искушать. Слишком развратный. Как не бывает.

Кажется, я краснею, закрываю руками лицо, пытаясь скрыть глупую улыбку. До сих пор не могу вместить в голове произошедшее.

Ник и Виола. Вместе.

Сумасшествие.

Последние несколько месяцев кажутся настолько нереальными — сумасшедшим беспробудным сном, начавшимся кошмаром, от которого не проснуться, но вдруг сменившемся сказкой. И хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться в реальности происходящего.

— Ай!

Хотя это не требуется, если рядом есть тот, кто ущипнет сам, улыбаясь при этом так ехидно, что хочется сначала по наглым губам надавать, а потом зацеловать до смерти.

— Есть в Эдмундсе веский плюс, Веснушка, ты сам себе начальник. И вполне возможно, именно в эту минуту у меня важное совещание. — Голос Ника по утрам звучит слишком интимно. Низко, хрипло, лениво спокойно. На щеке все еще след от подушки, а волосы взлохмачены.

«Второе за двое суток», — едва не срывается с языка усмешка, но я сдерживаюсь. Очень уж приятно понежиться в постели, пока он рядом.

Это так непривычно, но в то же время правильно — обнимать его плечи, а не отталкивать. Каждую минуту неосознанно целовать в угол губ вместо того, чтобы кривить свои. Чувствовать, как кожу покалывает его небритый подбородок и, вдыхая поглубже, утыкаться носом в шею. Вдох. Выдох. Так просто и так прекрасно, если бы только не одно «но».

Взгляд падает на мочку его уха. Теперь на ней появился крошечный гвоздик. Слишком не похожий на обычный пирсинг. Слишком неприметный для устройства слежения.

— Я давно хотел от этих браслетов избавиться, — объяснил Ник, когда я впервые обратила внимание. — Не удобно. Руки нужны свободные. — Он усмехнулся, но во взгляде мелькнуло сожаление.

Каждый раз, когда между нами всплывает новая деталь, напоминающая о присутствии Коракса, чувство надвигающей беды нависает над головой, как в тот день, когда судьба впервые нас разлучила, и я не могу от него избавиться. Ник по-прежнему не принадлежит себе. Пусть он и находится в более выгодном положении, не выполняет заданий отца, он все еще не свободен. И никто не знает, будет ли.

— Джесс взбесится, — говорю я.

— Ему будет чем заняться.

Джесс остался в Карлайле. Наводить порядок в делах отца. И если расклад с Кораксом был ясен, то ответ на вопрос, что делать со школой, до сих пор висел открытым. Они с Ником пытались от Эдмундса отказаться, отправить учеников по детским домам, но ответ Министерства оставался прежним: «Школа будет существовать». И поэтому на время братья разделились. Ник выбрал Эдмундс. Что, признаться, меня удивило.

— Я бы хотела с ними познакомиться, — говорю я. — С детьми.

Нахмурившись, Ник поднимается. Ведет плечами, и в каждом движении мне видится недовольство.

— А чем ты предлагаешь мне здесь заниматься? — продолжаю я разговор, который впервые завела вчера. Пусть я нахожусь здесь только вторые сутки, бесконечно делать вид, что реальности за порогом этой комнаты не существует, невозможно.

Усилием воли я встаю и заставляю себя смотреть ему в глаза, а не любоваться разворотом плеч, мускулистой спиной, расчерченной тонкими линиями татуировок и ямочкой на пояснице.

Ник оборачивается.

— Ты просто не понимаешь, Ви, — говорит он, обреченно вскидывая руки. Каждый раз, когда разговор касается темы Эдмундса, я вижу, как тяжело он ему дается.

Ник никогда не делился воспоминаниями, а я не спрашивала, но чувствую, как велик их вес.

— Эти дети… Их жизнь определена заранее. Ты просто не понимаешь, каково это. Привязываться к тем, кто рождён, чтобы потом погибнуть.

Слова подбираются с трудом. Я смотрю, как Ник рывком натягивает чистую рубашку, и принимается застегивать пуговицы, так и не поворачиваясь. Тихо выдыхаю, давая себе собраться с мыслями, и озвучиваю наконец то, о чем думала последние сутки:

— Я хочу учить этих детей.

Ник шумно выдыхает.

— Как бы бредово это не звучало, но я чувствую за них ответственность. Хочу продолжить дело отца. Только учить их не наказаниями и болью, а через любовь. Они такие же дети, Ник.

Он не перебивает, но и не отводит глаз.

— Это ничего не изменит в твоей жизни, я знаю, слишком поздно. Не обнулит отцовские грехи. Не сотрет твою боль. Но для этих мальчишек… для них еще ничего не потеряно. Так почему бы нам… Почему бы нам не помочь им? Вместе.

Ник молчит. Вес произнесенных обещаний давит на плечи, и на мгновение становится страшно, не много ли я на себя беру? Справлюсь с парой сотен отборных хулиганов?

Да! Однозначно да!

И я тут же отбрасываю сомнения в сторону.

— Ты действительно хочешь остаться со мной, в Эдмундсе? В этом чертовом Эдмундсе?

— А ты всё еще сомневаешься? — срывается с губ быстрее, чем могу я слова удержать.

Ник медлит, ожидая. И я будто снова вижу расползающиеся по льду в его глазах трещины. Мы так и не говорили о случившемся. Иногда я сама не знаю, смогу ли простить себя за сам факт, что решилась на подобное. Переписанный дневник и позорное бегство, — одна ночь, перевернувшая вверх дном всё, до сих пор снящаяся мне в кошмарах.

— Я так и не успела извиниться, — говорю я, поднимая глаза и понимая, пусть лучше Ник сожрет меня своими упреками, чем чувство вины. — Прости. Обещаю, что больше не сбегу.

Ник смотрит мягче. Лед тает, превращаясь в синее море. Раньше в нем бушевали штормы.

Я невольно делаю пару шагов вперед, прижимаясь щекой в накрахмаленной рубашке. Закрываю глаза. Руки Ника оборачиваются вокруг меня, обнимая.

— Не обещай. Я и так знаю, что не сбежишь, — говорит он, целуя в макушку. А потом добавляет: — Кто тебе теперь позволит.

Я улыбаюсь. От счастья по коже бегут мурашки. Вспоминаю, как раньше мы цеплялись друг к другу, а теперь нашли шаткий мир.

— Но ты ведь говорил, что я раздражаю тебя одним лишь присутствием.

Ник хмыкает.

— И ты верила?

— А почему не должна была? Ты более, чем ясно выражал свои мысли.

— Я заметил тебя с самого первого дня, но чувство самосохранения подсказывало, решись я подойти, ты бы мне так втащила, что ножом в бок показалось бы детской забавой.

Ник смеется. Я уже почти забыла, как звучит его смех. Что-то внутри подсказывает, что этот момент запомнить важно. Теперь я совсем по-другому отношусь к памяти: как много минут, скользящих мимо, мы оказывается не ценим. И в ответ улыбаюсь.

Он опускает голову, чуть отодвигая меня, чтобы видеть. А потом тихо добавляет:

— Когда ты ушла, я признаться был… в бешенстве.

Я закусываю губы.

— Ты злился?

— Безумно, — отвечает Ник.

Зря я спросила. Мне бы стоять молча, да язык прикусить, вот только любопытство всегда было моей слабой стороной.

— Но это не означает, что я отказываюсь от тех слов, что сказал в Хелдшире.

И как ни в чем не бывало, он разворачивается к комоду и принимается приводить в порядок собственные волосы. Замешательство по-видимому отражается на моем лице, потому что Ник, глядя на отражение, испускает тяжелый вздох и словно маленькому ребенку объясняет:

— Несмотря на то, что ты выкинула, принцесса, я своих решений не меняю. Если уж мне суждено втрескаться в упрямую истеричку, с этим остается лишь смириться.

Ник улыбается. Задиристо, довольно.

— Тебе еще повезло, — отвечаю я предельно спокойно, хотя сама пытаюсь справиться со сбившимся дыханием, чувствуя, как в груди все горит и плавится. — Ведь кто-то втрескался в упертого самодура, — принимаю я правила его игры, дотягиваюсь до его уха, отвечая шепотом, словно закольцовывая этот маленький секрет между нами.

— Nous étions nés pour nous rencontrer, — произносит Ник и наклоняется, чтобы зашнуровать ботинки.

— И что это означает?

Он делает шаг вперед, берет за подбородок, оставляя на губах легкий поцелуй и отвечает:

— Расскажу вечером. А насчет Эдмундса — обсудим.

Он подхватывает ключи от машины с комода, ловко перекидывая их через пальцы.

— Куда ты сегодня? — спрашиваю я.

— Ты же знаешь.

Трибунал. Очередное заседание. Мы старались на эту тему не говорить, но, как и солнце, поднимающееся с утра, реальность не скроешь. Она наступает вне зависимости от того, хочешь ты этого или нет.

От утренней игривости во взгляде не остается и следа.

— Эй, — тихо зовет Ник, и я подхожу ближе, обнимая его за талию. Утыкаюсь носом в изгиб его плеча. — Все будет хорошо. Это ведь не первое заседание.

Ник обвивает меня руками, целуя в макушку.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — по-детски капризно ною я. — Я уже теряла тебя однажды и не хочу расставаться даже на пару часов.

Он обнимает меня крепче, и я комкаю в пальцах ткань его рубашки.

— Все будет в порядке, Веснушка. Скоро все закончится.

Он ведет носом по шее, зарываясь лицом в мои волосы, и, обхватив двумя руками мое лицо, смотрит прямо в глаза.

— Тем более тебе нечего бояться, ты же видела, даже если мне стереть память, я все равно возвращаюсь к тебе.

— Дурацкая шутка.

Ник в ответ смеется.

— Пусть так, но зато ты улыбаешься. Я скоро вернусь.

Он разжимает пальцы, делая шаг назад, но я не отпускаю его руку. Еще один раз порывисто прижимаясь к губам и тихо выдыхаю, ощущая, как трепещут внутри слова, что так давно должны были быть сказаны.

— Я люблю тебя.

Сквозь поцелуй Ник улыбается.

***

Мне чудится шум колес. Будто несколько десятков машин одновременно рвут тишину шуршанием и гулом моторов. Сначала я думаю, сон. Прогоняю эти мысли. Но потом поднимаюсь и гляжу на часы на стене, показывающие полдень. Вот уж не думала, что прилягу на пару минут, а пройдет уже больше часа.

Звук повторяется. Стараясь не поддаваться панике, я заставляю себя выглянуть в окно.

Сердце пропускает удар, я сглатываю, на каком-то уже инстинктивном уровне чувствуя опасность. Площадь перед центральным входом Эдмундса заставлена грузовиками. Достаю из кармана телефон и набираю номер Ника, но он не отвечает, и с каждым гудком внутри стелется знакомое беспокойство, когтями царапающее душу.

— Если бы он знал, предупредил, — успокаиваю я саму себя, не замечая, как беспокойно меряю шагами комнату. Что-то не так. И мне это совершенно не нравится.

Собрав наспех самое важное, я покидаю комнату и проскальзываю мимо охраны незамеченной. Кто бы мог подумать, что сбежать окажется так просто. Вокруг такая суета и столпотворение, что даже не приходится прятаться. Вот только неизвестность давит на плечи так, что кажется еще немного и прижмет к земле. А еще ощущение дежавю, от которого я никак не могу избавиться.

Еще раз набрав Ника, я слушаю пустые гудки и в отчаянье бросаю телефон обратно в сумку. Ловлю такси.

Машина останавливается в квартале от здания министерства обороны, где должно происходить слушание по делу отца. Меня трясет. Как обычно бывало перед дракой. Глядя на серое здание, внутри поднимается настоящий вихрь из злобы, отчаянья и безнадежности перед махиной, которая может стереть любого с лица земли.

Вокруг тихо. Даже подозрительно.

А потом задние двери распахиваются. Толпа вытекает наружу, образовав живой коридор. К выходу подгоняют несколько автомобилей. Сначала я вижу, как выводят отца. Он не замечает меня в толпе, потому что по сторонам даже не смотрит.

Солнце, поднявшееся над горизонтом, освещает площадь и отец щурится. Отворачивается и, наклонив голову, скрывается в машине. Его руки скованы наручниками. Значит, суд все же состоялся. Столько месяцев я ненавидела его всей душой, так хотела увидеть его поражение, но сейчас чувствую себя опустошенной.

Наверное, смогла простить.

— Прощай, — шепчу я в пустоту. — Береги себя.

Хотя сама мысленно хочу оказаться от него как можно дальше. Позабыть дорогу к родному дому. Мой дом теперь в другом сердце.

Я болезненно выдыхаю, и вдруг в грудь вонзаются иглы. Потому что следом за отцом выводят Джесса.

Нет. Это невозможно! Он ведь не причём!

Кажется, следующую секунду я не вынесу, просто рассыплюсь, потому что из-за дверей появляется Ник. Мы встречаемся взглядами, мой тут же падает на наручники на его запястьях.

Несмотря на толкучку, шум машин и выкрики людей, внутри меня наступает гробовая тишина. Я не вижу и не слышу никого, кроме парня со скованными запястьями, стоящего напротив.

Ник не сопротивляется. Не пытается сбежать. Да и задержание это мало походит на прошлые. Все проходит слишком тихо и спокойно. Рядом с Ником идет генерал Гилмор.

Говорит ему что-то, слегка наклонившись. Тот кивает. Дает указание своим солдатам. Круг охранников расступается, впуская меня внутрь, и циркулем замыкается. С рук Ника снимаются оковы.

Я кидаюсь к нему навстречу.

— Ты жив, — шепчу я. — Господи, что я уже только не думала. Что происходит?

— Просто послушай меня, ладно? — быстро шепчет Ник, наклонившись ближе. — Во-первых, Арт. Вы должны его забрать. Его не тронут. Проблем не будет. С вашими документами тоже. "Коридор" все еще свободен. Пообещай мне Ви, что не выкинешь глупостей.

Я отчаянно качаю головой. Нет. Нет. Нет. Сейчас кажется, что я выдумала те дни в Эдмундсе. Разве можно быть настолько счастливой там и настолько разбитой здесь?

— Пообещай, — настаивает Ник.

«Не смогу», — хочу сказать я, но выдавливаю сухое: — А ты?

— Со мной все будет в порядке.

Ложь. Это не может быть правдой.

— Они предъявили тебе обвинения?

— Не совсем, — недовольно воротит головой Ник. Хмурится.

— Что? Тогда что? — нетерпеливо настаиваю я, крепче обнимая за плечи. — Я остаюсь тут. Что бы ты не говорил.

Он застывает, обнимая в ответ. На его лице спокойствие сменяется смирением. Я уже так хорошо выучила каждую краску его эмоций, что вижу это явно.

— Я не остаюсь тут, Веснушка, — говорит он. — Министерство обороны боится утечки информации. Они передислоцируют Коракс. Я не знаю куда. Возможно в другую страну даже.

— Но я могу ведь поехать с тобой? Да? Какая разница. Мы ведь справимся.

Ник молчит, мучительно нежно глядя мне в глаза и сжимает руку на моем запястье. Наклоняется близко, крепче прижимая к себе.

— Нельзя, — шепчет он, поглаживая меня по голове. — Полная зачистка каждого, кто был причастен. Без исключений. Поэтому прошу уходите. Наш договор с генералом еще в силе. Пока в силе, Ви. Я взял с него слово и обязан сдержать свое. Ваша память слишком дорого стоит, чтобы ей пренебрегать.

Я качаю головой.

— Но… я не смогу. Я не смогу без тебя… Нет…

Глаза жжет от слез.

— Сможешь, малыш, — шепчет Ник, прижимая меня к себе. В последний раз.

— Время, — чеканит за спиной чей-то голос.

— Я найду тебя, — произносит Ник, и с каждым словом от моего сердца откалывается кусок. Ломая грудную клетку. С каждым ударом сердца я немножко умираю. — Обещаю, Ви.

«Ты пообещал», — беззвучно шепчу, все еще отказываясь верить в эту не сказку не со счастливым концом.

— Ты же помнишь? Помнишь, да? Я всегда возвращаюсь к тебе…

Слезы уже застилают глаза. В последний раз я касаюсь ладонями любимого лица. Кажется, если отпущу, просто упаду замертво.

— Не забывай меня, ладно? — шепчет Ник в губы последним поцелуем.

— Я не стану прощаться, — качаю я головой. Потому что знаю, стоит произнести ещё хоть слово, рассыплюсь пылью. На руке смыкаются чужие пальцы, и произношу, чтоб услышал только он: — Я люблю тебя.

Пора.

Я это знаю.

Я держусь, когда Ника уводят.

Держусь, провожая взглядом его спину.

Держусь, когда все вокруг начинает расплываться в глазах цветными кругами.

Пока вокруг ни остается ни души.

А потом падаю на колени, задыхаясь от приступов удушья.

В этот миг как будто сама судьба напоминает о том, что от нее не сбежишь. Раз за разом мы будем возвращаться на те же круги, начиная борьбу заново. Настанет ли тот, на котором мы встретимся обычными, где не будет Коракса? День, когда не будет необходимости держаться?

И с первым вырвавшимся из горла рыданием я обнимаю колени руками. Хочется просто вытравить из себя каждую секунду, проведенную рядом с Ником, забыть все ночные разговоры. Не думать о том, как жить дальше.

— Мисс, с Вами все в порядке?

Надо мной обеспокоенно склонившись, стоит пожилой мужчина в шляпе и плаще.

Я поднимаю голову, усмехаясь тому, что именно это воспоминание было самым первым в моей новой жизни.

— Мисс?

— Все в порядке.

Я тянусь к карману, чтобы достать платок. Но вместо ткани нашариваю свернутый лист бумаги, вместе с которым что-то выскальзывает из кармана и со звоном падает на асфальт.

Мое кольцо. Поблёскивает в солнечных лучах. Я надеваю его, возвращая туда, где ему место.

Ник хотел вернуть его, но не успел. Сможет ли он пройти этот путь снова, найдет ли собственный дневник, что вернул в Хелдшир? Вот только в нем больше нет ни одной записи обо мне. Я сама себя оттуда стерла. И теперь судьба сыграла со мной злую шутку.

Я разворачиваю сложенное в несколько раз письмо и начинаю читать.

Принцесса,

Морковка,

Веснушка,

Любимая,

«Nous étions nés pour nous rencontrer. Мы были рождены для того, чтобы встретиться», — вот, что сегодня утром я тебе сказал. Сначала я хотел записать только одну фразу, но понял, что никогда не писал тебе писем. Наверное, настал момент это исправить. Тем более у меня пока есть время.

Я никогда не писал тебе писем, как делал Тайлер. Не успел. Да и повода не было. Хотя, скажу честно, в тайне ревновал. Разумеется, не так, как ревновал бы сейчас, увидев рядом с тобой другого мужчину, а так будто ему всегда было известно что-то, что мне никогда не будет. Конечно, я заталкивал это чувство подальше в глотку, но раз решил быть откровенным, то до конца. Теперь ты знаешь — я еще тот собственник.

Я никогда не писал тебе писем. Может, поэтому, мне захотелось единственное от тебя оставшееся, — то самое письмо номер восемь, — присвоить. Сначала я спасал его от твоего отца, чтобы сохранить хоть что-то от вашей переписки с Таем. После побега — от тебя, чтобы защитить от боли, потому что не всякая правда должна быть сказана. А после моего ухода — я избавился от него. Сжег, не жалея, спасая уже себя самого. От тебя. Чтобы каждый раз, глядя на твой почерк, не вспоминать…

Я провел не один вечер, представляя в подробностях, что высказал бы тебе в лицо. Ничего хорошего, уж поверь. Но сейчас я говорю «спасибо». Надеюсь, ты поймешь, почему.

Я никогда не писал тебе писем, но оставил дневник. Мне кажется, я не смог бы дать больше, и хочу, чтобы ты знала: переписанная тобою часть ничего не изменила.

Теперь я понимаю, тот Ник — я до побега — знал обо всем с самого начала.

Когда ты во всем призналась, картинка в моей голове сложилась как две подходящие друг к другу шестеренки, и я понял, он не мог не знать.

Помнишь тот самый поцелуй под дождем? Арт рассказал, что после него я выпал из памяти почти на неделю. Но ты считала, что я прошел «зачистку» раньше. Смекаешь?

Джесс подтвердил, что в тот раз планы Максфилда сорвались. А значит… прежний Ник знал о твоей маленькой шалости.

О, могу представить, в каком он был бешенстве, внезапно обнаружив в дневнике новую запись.

Но что-то мне подсказывает, именно этим своим поступком ты его впервые зацепила. Даже сейчас, думая о том, что случилось, часть меня — та самая кусачая и ершистая, что тебе так нравится (и не отнекивайся даже) — тобой восхищается. Никто еще не совершал таких безумств ради меня, детка. Господи, Ви, да ты заставила меня покраснеть. Впервые в жизни. Спасибо тебе.

Я никогда не писал писем… никогда не открывал кому-то душу. Возможно, потому что не встречал тех, кто любит не за что-то, а вопреки. Иногда и здравому смыслу, надо признаться. Но мы в этом близки. Спасибо, что не побоялась забрести в этот темный лес так далеко. Спасибо, что тебя не испугали те, кто прятался в его глубинах. Я всегда подозревал, что мои монстры полюбят твоих монстров, Ви.

А если честно, они уже без ума.

Не прощаюсь,

люблю.

Н.

Я закусываю губу и тяжело сглатываю. Притягиваю к груди листок бумаги, заполняя им образовавшуюся внутри пустоту, абсолютно точно понимая, что должна сделать.

Это будет наша история. Моя и его.

И на этот раз в ней не будет ни слова неправды.