Глава 10. Кровь и плоть

Лето почти закончилось, томное и на удивление жаркое. Два месяца прошло с тех пор, как Виола вернулась в Лондон.

Она звонила мне каждый день… Ладно, это я звонил ей каждый день, потому что оказалось, когда сердце тоскует — время тянется омерзительно медленно.

Мои опасения, что, сблизившись, мы потонем в слащавой романтике, не подтвердились. Виола не изменилась, как и стиль общения между нами.

Когда у меня плохое настроение, я, как обычно, острю, и она отвечает мне тем же. Или растягивает ласковое «Ну, Ник», и я могу почувствовать, как на том конце провода медленно расцветает ее улыбка. Иногда я убиваюсь на тренировках так, что не остается сил даже говорить. В такие вечера Виола не спрашивает, почему я опять молчу, а просто рассказывает, как прошел ее день, или читает вслух, а я слушаю ее голос, боясь очнуться и понять, что мне просто приснилось.

— Нет, Ви, это так себе идея, — исчерпав весь запас напускного хладнокровия, сквозь зубы произнес я. В жизни не встречал такой упрямой, своенравной и невообразимо чудно́й девчонки. Теперь эта ненормальная собралась с друзьями на вечеринку в Брикстон.

«Не самый благоприятный район».

— Ник, всё. Я кладу трубку, — устав препираться, ответила она.

«На целые выходные».

— Я просто забочусь о тебе!

«Интересно, как много на факультете экономики парней?»

— С каких пор ты стал таким заботливым?

Казалось бы, у тебя появилась девушка, радуйся. Но нет. Теперь меня постоянно беспокоило, вдруг она попадет в беду, а я буду слишком далеко, чтобы помочь.

— Может, я всегда был, просто одна бестолковая морковка никак не желала этого замечать?

Придерживая телефон плечом, я порылся в карманах в поисках ключей и открыл дверь.

Арт, усевшись на моей кровати, поднял голову и прошепелявил:

— Наконец-то.

В его зубах был зажат бинт, а между средним и указательным пальцами — пластырь. Вчера, играя в баскетбол, он выбил палец и теперь демонстративно страдал.

— Помоги мне! — Арт выплюнул изо рта клок марли и протянул руку.

Придерживая телефон плечом, я взял с комода новый, не слюнявый бинт, флакон антисептика и ватные диски.

— Открой пока.

Я бросил бинт другу на колени, а сам уселся на стул и принялся искать язычок на крышке. Арт ловко выхватил трубку из моих рук и, улыбнувшись от уха до уха, пропел:

— Привет, Ви! Как твой отчет по практике?

— Верни обратно, — попытался забрать я телефон, но он увернулся и протянул руку. Мол, бинтуй давай.

Я перевел на него тяжелый взгляд. Только весь прикол в том, что с Кавано эта штука никогда не работала. Он, как ни в чем не бывало, принялся рассказывать Виоле о своей «ужасной» травме, спрашивать ее о учебе, а потом впечатленно поднял брови и, рассмеявшись в трубку, покачал головой:

— Молодец! Вот это моя девочка!

— Она не твоя девочка, — сощурился я, слишком сильно фиксируя ортез.

Арт бросил на меня взгляд, который явно планировался как раздраженный, но его детская улыбка с ямочками все испортила.

— Расслабься, — сказал он, опустив пострадавшую руку на мое плечо. — И хватит злобно шипеть. Ты отпугиваешь людей.

— Я не люблю людей. Так что это полезный навык, — сбросив его руку, я вернул себе телефон. Только Ви уже положила трубку. — Не могу понять, вы не видели друг друга много лет, а общаетесь словно друзья закадычные?

Арт широко зевнул и здоровой рукой поскреб светловолосую голову.

— Пока ты был в душе в прошлую пятницу, телефон разрывался, пришлось ответить.

Я на мгновение завис, потому что только Кавано мог выкинуть такую дичь и говорить об этом с ангельски невинным видом. Я возвёл глаза к небу, умоляя дать мне терпения. Безграничный запас, пожалуйста.

— Нет, ну это нормально вообще? И не стыдно?

— Благо, я плохо понимаю, что такое стыд, — пожал плечами Арт и абсолютно серьезно добавил: — А то наверняка было бы.

Уже не в первый раз он так нагло и бесцеремонно вваливался в мою жизнь, даже не разуваясь. И, хотя у степени дозволенности есть предел, я снова ничего не сделал, чтобы исправить это. Потому что, как бы он не раздражал, а иногда Арт раздражал всех вокруг, я все равно любил его. По-братски, по-дружески. И не мог не признать — хорошо, что он рядом.

Внутренне улыбнувшись, я закатил глаза с притворной обреченностью и спросил:

— Как там Клара?

То, что я каждый раз испытывал, глядя как Арт по четвергам звонил на другой конец острова, было, наверное, завистью. Ведь сидя в засаленном кресле и сверяя время по часам, его звонка кто-то ждал. А может, потому что мне самому, кроме Ви, звонить было некому. Или так было проще думать. Ведь понимать, что твой звонок просто не нужен — больно, не так ли?

Еще как больно.

Арт подошел к холодильнику, достал оттуда бутылку воды и снова плюхнулся на мою кровать.

— Она видела твоего отца, — вдруг сказал он, задумчиво разглядывая катящуюся по запотевшему пластику каплю. — Пару дней назад. На рынке. Говорит, выглядел он паршиво. Я просто подумал….

— Это было явно зря, — перебил я его. — Даже знать не хочу, к чему ты клонишь.

Отец жив. Это все, что мне необходимо было про него знать. Лишь по боли в пальцах я сообразил, что до сих пор сжимаю в руке мобильный.

— Ты уже понял, о чем я, да?

Я закрыл глаза.

Мы слишком долго и слишком хорошо знали друг друга, чтобы не понять. Для Арта понятие «семья» приравнивалось к святыням. «Крепость на враждебной территории», — часто повторял он. И не смотря на то, что сам он никогда не был итальянцем, — фамилию Кавано дала ему Клара, — вместе с ней внутри Арта проросло осознание важности быть частью чего-то большего. Чего-то общего.

Не то, чтобы я был против. Просто это был не мой случай.

— Скажешь еще хоть слово, переедешь к парням, — отрезал я, заранее предчувствуя поток убеждений со стороны друга. — Прямо по коридору. Одна ванная на две комнаты.

— Но Ник, он же твой…

Я вскинул руку, призвав его к молчанию, и добавил:

— И вряд ли кто-то, кроме меня, позволит тебе заваливать комнату всяческим хламом или петь Адель в душе.

Арт открыл рот, чтобы что-то возразить, но тут же захлопнул его и, откинувшись на постель, вставил в уши капли-наушники. Больше мы эту тему не поднимали.

Ночью я долго не мог сомкнуть глаз. Одна мысль тянула за собой следующую, пока они не сплетались в клубок, в котором за какую нить не тронь — запутаешь еще больше.

«Как отец принял решение вычеркнуть себя из нашей с Джессом жизни? В какой момент перестал нас любить? И любил ли когда-то вообще?» Вопросы, как древесные термиты, прожрали в коре моей жизни дыру и теперь съедали изнутри.

Я настолько погрузился в эти мысли, что утром пронесся мимо собственного кабинета. Ноги сами привели в тренировочный зал. А вернее, голос. Единственного человека, который мог ответить на мои вопросы.

— Найди мне партнера для спарринга, — крикнул Джесс новенькому парнишке, только прибывшему в Коракс. И хотя он был неплохо сложен, брат бы уложил его на лопатки за минуту. Судя по тому, как Джесс двигался, боксируя с собственной тенью, было ясно, он все еще не растерял форму.

— Я готов, — крикнул я, на ходу скидывая куртку и стягивая через голову белую футболку.

Прекратив отрабатывать удары, брат потянулся за бутылкой воды в углу ринга, сделал пару больших глотков и перехватил мой взгляд. Со дня гибели Тайлера мы ни разу не разговаривали.

— Зачем пришел? — спросил он.

— Кулаки чешутся.

Джесс поднял на меня глаза, нахмурил лоб. Он не нервничал, но был напряжен.

— Поднимайся сюда.

И не успел я даже в центр ринга встать, как Джесс сделал в мою сторону пробный выпад. Пристреливался.

Он всегда бил первым и не давал даже секунды подготовиться, с детства научив тому, что настоящий враг не будет ждать, когда ты с колен поднимешься, драматично сплевывая кровь на землю.

«Прими пропущенные удары как ошибку и в следующий раз будешь к ним готов».

Я увернулся. Сдвинулся чуть в сторону, сохраняя безопасную дистанцию.

— Ты хоть раз ездил домой? — не отпуская его корпус взглядом, спросил я. В мою сторону снова полетел кулак.

Я хорошо изучил стиль боя брата, так что с легкостью мог блокировать большинство его атак. Джессу не хватало скорости, но чего у него было не отнять, так это безумной силы удара слева. После пропущенных свингов возникало чувство, будто тебя грузовик сбил.

— Ну так что, ездил? — переспросил я.

Джесс, воспользовавшись моей заминкой, внезапно нырнул за спину и обездвижил меня, схватив за шею. Он всегда умел драться грязно, не так, как учат в офицерских корпусах. Знал, что значит рвать кулаки с теми, кто готов в горло зубы тебе вонзить. И умело этим пользовался.

— А зачем? — ехидно ухмыльнувшись, ответил брат, упиваясь собственной позицией. По голосу я слышал, улыбался. — Пару раз в год я созваниваюсь с ним по телефону. Этого более, чем достаточно.

Я на мгновение замер.

Идиот! Какой же я идиот! Осознание вспыхнуло в голове, как зажженная спичка. Джесса отец ни в чем не винил. Логично, что они поддерживали связь, потому что похожи и всегда были близки.

А я?

А что я? Я с детства был маминым ребенком.

— Почему никогда не говорил? — прошипел я сквозь зубы. Локоть сильнее сжимался на горле, так что пора было выходить из захвата.

— Ты не спрашивал.

Возникло чувство, что меня в очередной раз намеренно выбросили за борт. Вполне в духе брата. Я ощутил, как вены наполняет злость, которую теперь не нужно было сдерживать.

Преимущество было в том, что Джесс не знал, насколько мои навыки и стратегии боя изменились за последний год. Если он видел меня в спаррингах, то только со стороны, а чаще — лишь в виде имени на бумагах. И если хотел драться грязно, я был готов. Теперь посмотрим, кто будет смеяться последним.

Высвободившись, я толкнулся правой ногой, перенося вес на левую, развернул корпус и нанес удар, вложив в бьющую руку всю силу. А потом атаковал снова. Джесс пошатнулся, постепенно отступая к канатам, но сдаваться был явно не готов.

Минуты шли. Спарринг перерос в настоящий поединок, а поединок — в драку. Стоило ему сказать одно слово, и я бы остановился, но брат не умел проигрывать.

Дождавшись промаха, я нырнул за спину и, перехватив кулак, выкрутил локоть так, что Джесс вскрикнул от боли. Больше он не улыбался.

— Я хочу поехать к нему, — сквозь зубы прорычал я, заставляя брата опускаться на ковер, сильнее надавливая на спину.

— Зачем? — ему пришлось потрудится, чтобы выдавить этот вопрос из горла и не застонать.

Обучая меня, Джесс никогда не был снисходительным.

«На улице тебя никто не пощадит».

Я хорошо усвоил этот принцип. И надавил сильнее.

— Потому что он наш отец, — ответил я и толкнул его на ковер.

— Давно ли он об этом вспоминал? — Джесс медленно поднялся на ноги, сплюнул за растяжку и посмотрел мне в глаза. — Где он был, когда ты… — брат вскинул руки, словно то, что собирался сказать, вдруг стало для него самого неожиданностью: — …вырос.

Черт!

На этот раз я был с ним полностью согласен.

Джеймса Лаванта с очень большой натяжкой можно было назвать заботливым отцом. Все эти годы его роль исполнял мой брат, но, как бы он не старался, не мог заменить его полностью.

— Зачем?

Джесс посмотрел на меня в упор. Я не отвел взгляд, постаравшись вложить в свои слова решительность:

— Я помню все, что ты для меня сделал, но… это другое, понимаешь?

— Нет, Ник. Не понимаю. — Он недовольно отвёл взгляд, перелез через канаты и начал заталкивать в сумку вещи.

Джесс всегда был хорошим боксером, он знал, что никто не должен видеть, где ему больно. Потому что открыть свои слабости — все равно, что собственноручно нарисовать мишень на сердце. Опасно для жизни. И не только внутри ринга.

Он все решил для себя еще тогда, во временном изоляторе, откуда Максфилд его забрал. Выбрал уйти и никогда не возвращаться. Вот только мне никто не давал выбирать.

Я спустился вниз и встал возле брата, опираясь рукой на стол. Оставался только один способ склонить чашу весов в свою сторону.

— Поехали вместе, — попросил я.

Он покачал головой и невесело хмыкнул:

— Ты же со мной не разговариваешь, с чего вдруг?

— Туда добираться почти восемь часов, будет кому за рулем сменить, — попытался я отделаться шуткой.

На секунду показалось, что Джесс развернется и в отместку пропишет мне в лицо. Но он достал коммуникатор из кармана, проверил что-то и отстранённо ответил:

— Я не поеду, Ник.

Я раскрыл рот, чтобы разразиться потоком дерьма в его сторону, как брат внезапно добавил по-французски:

— Можешь взять мою машину. Но ты обязан вернуться в понедельник.

И вышел из зала.

Я посмотрел на себя в отражении стеклянной двери. В эту секунду в голове созрел новый план. То, что я собирался сделать, казалось безумием, но разве оно не стало моим закадычным спутником?

Пошарив в кармане, достал телефон и набрал Ви сообщение: «А если вместо вечеринки в Брикстоне я предложу тебе провести выходные вместе?», прикусил губу и нажал отправить.

***

Сверившись с навигатором, я припарковался недалеко от факультета экономики и встал в тень у длинной каменной лестницы. Университет, в котором училась Виола, располагался в одном из исторических зданий. Высоком и помпезном.

Глядя на спешащих студентов, я представлял, каково это — шагать по широким каменным коридорам, зная, что через пару лет тебя ждет будущее. Судя по невидимым ценникам на их одежде, вполне светлое будущее. У меня же даже школьного аттестата не было, как и номера страхования или паспорта. Ни одного документа, подтверждающего, что я вообще существую.

Ви я заметил, как только она вышла из кампуса. Такая прекрасная, что дух захватывало. Рыжеволосая, в коротком платье в мелкий цветочек с воротником стойкой, застегнутым до самого верха. Оставляющим огромный простор для фантазии. И мне отчаянно захотелось остаться с ней наедине, чтобы расстегнуть все до одной эти мелкие пуговицы.

— Скучал? — улыбаясь, спросила она, подходя ближе.

Такой простой вопрос. Легкий, словно перышко, а прошибает изнутри, словно землетрясение. До сих пор я даже не осознавал, как сильно.

— Ты и так знаешь ответ, — проговорил я, впитывая глазами ее образ. Взгляд сам упал на гладкие голые ноги и острые коленки.

— Знаю. Но хочу услышать от тебя.

Я сделал шаг, пока между нами не осталось лишь пара дюймов. Виола попятилась. Я шагнул снова.

— Ты загоняешь меня в угол. — Она попыталась отойти, но больше не смогла, упираясь в стену лопатками. — При том в буквальном смысле.

— В этом вся суть, Веснушка. Я же теперь официально могу называть тебя Веснушкой?

— Как будто, если я скажу нет, тебя это остановит.

— Ты права, не остановит, — ответил я, запирая девушку в клетке из расставленных по обе стороны от нее рук. Наклонился к губам и прошептал: — С ума сходил.

Виола раскрыла свой изумительный рот, наверняка придумав что-то остроумное в ответ, потому что изгиб ее губ превратился в хитрющую улыбку, но я опередил ее. Наклонился ниже и шепотом, будто это огромный секрет, произнес:

— Я ехал шесть часов. Думаю, я заслуживаю достойного приветствия.

— Ладно, привет, — улыбнулась она, стараясь сохранять невозмутимый вид, и прикусила нижнюю губу. О, Господи! Какое же это было мучение. Я сам мечтал сделать с ее губами также.

— Я имел ввиду кое-что иное.

Виола звонко рассмеялась и потянулась к моему лицу, чтобы оставить целомудренный поцелуй на щеке, но не успела. Я подхватил ее одной рукой за талию и прижал к себе, второй все еще опираясь на стену.

— Ви? — прошептал я и провел большим пальцем по ее подбородку. Девичьи губы взволнованно раскрылись. А руки сжали кожаную куртку, словно разожми она пальцы — улетит.

— Ник? — повторила Виола следом и коснулась моей щеки. Первое ласковое прикосновение за восемь недель. Как же я ждал этого! Наклонился к ее губам, и мир под ногами посыпался.

Этот поцелуй — оглушительная, голодная страсть в концентрированном виде. Когда сдерживать ее внутри уже просто невозможно. И не важно, что другие смотрят. В такие моменты тебе просто наплевать.

Виола выгнула поясницу и потянула меня за футболку, чтобы прижаться ближе, лаская мой язык своим, зацепляя зубами тонкие кольца. Запустила ладони в мои волосы, и я блаженно прикрыл глаза.

Захотелось взять ее в охапку, увезти подальше ото всех и закрыться в номере отеля минимум на двое суток. Уложить на постель, удерживая под тяжестью моего тела, задрать руки над головой и любить так долго, пока небо не посыплется нам на голову звездами.

— Ты в Лондон по делам? — смущенно спросила она, прикасаясь пальцами ко рту и покрываясь самым очаровательным румянцем.

— А разве обнять — не повод приехать? — не удержался я, и отвел ее руку от лица, переплетая пальцы со своими.

— Только не в нашем случае. — Виола осторожно коснулась моего браслета, разрешающе мигающего зеленым, и посмотрела в глаза: — Рассказывай.

***

Чем дальше на юг мы ехали, тем длиннее становились паузы между разговорами. В конце концов наступила тишина. Забравшись с ногами на пассажирское сидение, Виола уснула. До побережья оставалось не более получаса езды, и чем ближе я приближался к дому, тем более глупой казалась затея. Я и сам не знал, чего ожидать от встречи с отцом. А со мной была еще и девушка.

Чем я только думал?

Память подкинула картину, как Тайлер однажды приволок бутылку джина. Несмотря на то, что нас предупреждали не пить, всем жуть как хотелось попробовать. Хотя бы разок, ведь все, что мы видели в жизни до Коракса — лишь казармы, а там алкоголь категорически запрещен. Да и с одной бутылки башню не снесет. Тем более, если разделить на пятерых.

Подвох оказался в том, что в замесе с невообразимым количеством химии, которой нас пичкали, сработал побочный эффект — на двое суток вырубило. Да так, что пришлось откачивать.

Хуже всего было то, что положили нас в одной палате.

Когда пять разных Эхо сливаются в одно, ты словно попадаешь в обратное течение. Мир за границей реальности, место между мирами, собранное из осколков чувств и воспоминаний. Оттуда не выбраться. И в отличие от океана, рядом нет спасателей.

Сначала ты дрейфуешь по волнам, медленно покачиваясь вверх и вниз, раскинув руки в стороны. Они обволакивают теплыми мягкими потоками, пока вдруг резко не выбрасывают на берег. Прямо на ломающие хребет скалы.

Так приходят в сознание после продолжительного забвения.

Именно так я себя ощущал, когда пересек границу города. Эйфория спала, вернув в реальность, в которой что?.. В которой меня никто не ждал.

Я остановил машину, припарковавшись у обочины. Виола спала. Потер ладонями лицо и вышел на улицу. На меня тут же обрушился доносившийся со стороны порта запах рыбы, морской соли и вместе с ними воспоминания. Образы были расплывчатыми, но ощущения, которые они вызывали — яркими. Подобное чувствуешь, когда слышишь давно забытую песню и мысленно возвращаешься на много лет назад, заново переживая моменты, с которыми она связана.

Не знаю, сколько времени я простоял, глядя на волны. Виола подошла тихо и обняла сзади.

— Переживаешь из-за встречи с отцом? — неуверенно спросила она.

Раньше Ви никогда не интересовалась моими близкими, а если задавала вопросы о прошлом, они касались лишь интерната и моих приобретенных в Кораксе навыков. Я не мог рассказать ей всей правды и вместо того, чтобы врать, просто недоговаривал, скрывая свои самые темные стороны от ее любопытства.

— Ты никогда не рассказывал о своей семье.

Я пожал плечами.

— А смысл?

— Мне интересно знать о тебе.

— Но это же не обо мне.

Кажется, Ви ожидала другого ответа. Она убрала руки, словно обожглась, и стало стыдно, потому что такого отношения эта девушка не заслуживала. У меня всегда был дурацкий характер, а доставалось тем, кто рядом.

Перед глазами снова пронеслись обрывки посещающих меня с завидной регулярностью кошмаров.

Дым. Тошнота. Страх.

— Мам, — звал я, закашлявшись. Ответом по-прежнему служила тишина.

А потом комната вспыхнула.

Сердце забилось быстрее. Я помотал головой, прогоняя воспоминания, сделал глубокий вдох и потер лицо ладонями.

— Мама погибла, когда мне было одиннадцать. Джесса ты видела, — тихо сказал я.

— А отец?

Обогнув меня, Виола встала напротив. Я присел на капот.

— У всех с отцами своя «большая история».

— И о чем же твоя? — спросила девушка. — Вы поддерживали связь все эти годы?

— Нет, — покачал я головой. — С тех пор, как я уехал в Эдмундс, больше его ни разу не видел. Он даже на выпускной Джесса не приезжал. Ну, а на мой тем более.

Виола оперлась бедром на машину, внимательно вглядываясь в мое лицо. Соленый ветер разбрасывал ее волосы, на щеке остался след от свернутой под голову кофты. Разумнее всего было развернуть машину и провести вдвоем действительно отличные выходные. Оставить прошлое в прошлом и начать писать будущее. Вместе с ней. Вернуться же к началу, к моменту, когда наша семья раскололась на отдельные материки, между которыми разверзлись океаны, было сложней. Минимум в сотню раз. И я сам не понимал, зачем делал это.

— Ты злишься на него?

— Первое время злился. Теперь уже не знаю.

Я пожал плечами, не зная, стоит ли продолжать.

— Странное чувство, когда тебе все равно, жив он или нет.

Почему-то рядом с Виолой было легко об этом говорить. Рядом с ней даже дышалось легче.

— Может, ему тоже было тяжело, как и тебе? — спросила девушка. — Ведь наверняка он интересовался твоей жизнью?

Я поднял на нее полный скепсиса взгляд.

— Не интересовался? Но почему?

— А вот это вопрос на миллион долларов, Веснушка! — Я усмехнулся. Ветер бросил прядь волос Ви ей же в лицо и я, протянув руку, заправив их за ухо. — Наверное, винил в том, что произошло. Во время пожара ему на ногу упала балка, и он не смог вернуться за мамой. Выходит, я испортил его карьеру, убил любимую женщину, разрушил жизнь, одним словом. Да и находиться рядом с тем, кто как две капли воды похож на того, кого ты потерял, не праздник.

— Но ты же не виноват в пожаре! — вскинулась Виола.

— Если верить газетам, виноват.

— Но это не так.

— Отец никогда не спрашивал. Своим молчанием обвиняя меня в случившемся. Мне кажется, в день, когда я уехал, он вздохнул с облегчением.

Виола осторожно дотронулась до моей руки.

— Мне так жаль.

— Наверное, это была плохая идея. Я даже боюсь представить место, где он сейчас живет… — Я запустил ладонь в волосы, взъерошивая их. — Пока не поздно, нам стоит подыскать комнату в отеле, потому что тебе не стоит видеть…

— Все нормально, Ник.

— Думаю, ты плохо представляешь дом, в котором я вырос.

— Я не жду светского приема. И все понимаю, — она подошла ближе, и я обнял ее, прижимая к себе, вдыхая запах пионов и ванили. — Твой отец явно не подарок. Но он часть твоей жизни и, если тебе важно поставить на этой странице точку, то я буду рядом.

Мы посмотрели друг другу в глаза, я поднес к ее лицу руку и погладил нежную щеку. Неужели мне в кои-то веки повезло?

Я не озвучил своих мыслей, но Виола смущенно улыбнулась, как будто услышала.

Кто бы мог подумать, что девушка, которая, как я думал, чуть не разрушила мою жизнь, вдруг станет ее благословением? Она ворвалась в мою жизнь в тот момент, когда я меньше всего ожидал, но именно тогда, когда больше всего в этом нуждался. Если бы не Ви, я бы и вовсе не узнал, что счастье — не просто слово, не легенда и не книжная сказка. Что можно, обернув вокруг него руки, вдохнуть родной запах, закрыть глаза и наконец почувствовать себя…

… любимым?

***

Мы вышли из машины, остановив ее у обочины дома. При взгляде на запущенный двор меня аж зло взяло, а кроссовки приросли к пыльной дороге. Намертво приклеились.

Здесь ничего не изменилось с того момента, как Джесс меня забрал.

Я сразу заметил мужчину, наблюдающего из-за забора. Он с любопытством рассматривал Виолу, припаркованный внедорожник, а потом перевел взгляд на меня и замер. Мы молча глядели друг другу в глаза. Он узнал меня. А я узнал его.

Хотя я смутно помнил, как выглядел отец, разум сопоставил его портрет с запрятанным внутри закоулков памяти снимком. Широкое лицо, нахмуренные брови и пронзительно серые глаза, как у брата. Морщины в углах глаз, но явно не от смеха. А на подбородке шрам. Это не трудовое увечье, кошка поцарапала, откуда-то я это знал.

Виола, почувствовав замешательство, взяла меня за руку, крепче сжав ладонь.

— Дышать не забывай, — шепнула она.

Отец прищурился, желая убедиться, что ему не показалось, и медленно подошел.

— Здравствуйте, мистер Лавант, — произнесла Ви. — Я Виола Максфилд.

Широко улыбнулась и протянула руку.

— Добрый день, — осторожно ответил отец, отодвинул засов на воротах и сделал шаг назад, пропуская нас.

Закрыв за собой калитку, — облупившаяся краска осталась на ладони, — я оглядел двор, остановившись на перекошенном заборе, который также, как и десять лет назад, кренился вбок, сколько мы с Джессом не пытались его выровнять. Несмотря на то, что я никогда не был дотошным, сейчас этот забор ненавидел. Сам факт его убогости приводил в бешенство.

Оторвав взгляд от несчастной изгороди, я наконец повернулся к отцу и спросил:

— Что, всё настолько хреново?

Наверное, странно начинать разговор с этого вопроса после десяти лет молчания. И хотя память моя — та еще стерва, оказалось легче верить ей, чем своим глазам.

— Как видишь.

И я действительно видел. Не только это место медленно разваливалось на части, но и мой отец.

В голове все еще прочно сидел образ нашей квартиры на третьем этаже в Хендон Централ и добрый взгляд матери. Я помнил, как отец обнимал ее со спины широкими руками, а мама выгоняла нас спать, потому что «начинается взрослое время», на которое мы никак не реагировали, а лишь подтрунивали над родителями, норовя получить вдогонку кухонным полотенцем.

— Вы надолго? — вытащил из мыслей отцовский хриплый голос.

Я и сам не знал.

— У тебя забор перекошен, — ответил я, недовольно кивнув за спину.

— Знаю, — ответил он. — А еще крыша начала протекать той весной, и окно гостиной повело, стекло того и гляди лопнет. Еще претензии?

«Более чем достаточно», — хотел ответить я, но сдержался.

Несколько секунд он рассматривал Виолу, а потом повернулся ко мне:

— Проходите, раз приехали, — и зашаркал к дому.

Я закрыл глаза и мысленно помолился, чтобы то, что Ви увидит внутри, не повергло ее в шок, заставив развернуться и убегать со всех ног. Обругал себя, что не оставил девушку в Лондоне, и прошел в дом.

Воспоминания, словно трава по весне, начали прорываться, накладываясь на картинку перед глазами: стены, сто лет не крашенные, серые от пыли; старый коврик под ногами, местами вытоптанный; на обувной полке резиновые сапоги и помятые тапочки. Пустых бутылок не было, и я облегченно вздохнул, больше всего опасаясь, что найду отца в невменяемом состоянии. Наверняка Виола подумала, как можно вообще жить в такой дыре?

— Мы, конечно, не шикуем, — сказал отец больше Виоле, чем мне и, опираясь на трость, присел на стул. — Зато здесь тихо и спокойно. Мне нравится.

Как он мог говорить такое, зная, что этот город уничтожил нас? Сломал изнутри. И даже спустя десять лет я стоял на том же месте, все также рассыпаясь душой прямо на вытершийся коврик.

— А я всегда ненавидел это место, — резко ответил я.

Виола приподняла бровь, посмотрев на меня взглядом, призванным поставить на место. Я проигнорировал.

— Нас с Джессом никто не спрашивал, увозя из Лондона.

Судя по выражению лица отца, у меня получилось его задеть. Вот только остановиться я уже был не в силах.

— Чтобы привезти сюда семью надо быть полным кретином. Потому что вырасти здесь — приговор собственному будущему. Пожизненный. А место это — дыра, каких еще поискать.

— Не все любят город, Ник, — снова вмешалась Виола.

— Скатертью дорога, в таком случае. В краю обвалившейся штукатурки и пьяниц, подпирающих разрисованные стены, всегда есть свободное место.

Отец хмыкнул, но лезть не стал.

— А если твоя девушка не захочет жить в городе? — Ви отвела глаза, делая вид, что с интересом рассматривает пустые стены. — Многим нравятся пригородные районы с аккуратными домиками и низкими заборчиками.

Отец улыбнулся, бросив на нее заинтересованный взгляд. Судя по всему, его забавляло наблюдать за нашим спором. Решив вернуть контроль над ситуацией в свои руки, я подошел к ней и медленно произнес:

— Уж мы-то с тобой сможем договориться. — Щеки Виолы покраснели. — Пойду заберу из машины сумку.

Развернувшись, я хлопнул дверью — не специально, так вышло — и оперся на нее спиной.

Требовалось полминуты, чтобы успокоиться. Выдохнуть.

— Не обращай внимания, у всех мужчин в семье Лавант дурной характер… — сказал отец.

Я хотел распахнуть дверь и спросить: а знает ли он вообще какой у его сыновей характер? Какое имеет право об этом говорить? Но ошарашенно замер, потому что Виола ответила:

— Я уже поняла это, мистер Лавант. У нас с Ником странные отношения, не понятные даже нам самим, но по какой-то причине я выбрала именно его.

И мир застыл на этом моменте.

***

Поднявшись по лестнице, я пропустил Виолу вперед, сделал шаг в свою комнату и понял: всё осталось так, как было в день отъезда. Даже предметы разбросаны, словно кто-то покидал это место в спешке.

Меня снесло потоком всплывающих образов. Все равно, что в реку ступить.

Арт, громко хохоча, сидит за моим столом, утопая в своей безразмерной выгоревшей джинсовке. Я лью пузырящуюся жидкость на разбитую коленку. Джесс снимает со своей головы кепку с логотипом Арсенала и нацепляет на мою, шутливо бьет кулаком в плечо. Отец с недовольным видом бросает на кровать стопку рисунков, и они, соскользнув с покрывала, шлепаются на пол.

Черт бы тебя побрал, память! Почему, когда не надо, ты вываливаешь информацию тоннами, совершенно не фильтруя, но забываешь о том, что на самом деле важно?

— Сегодня! — захлопнув за собой дверь, произнес я. — Мы побудем еще пару часов и уедем сегодня!

— Нет, — вдруг ответила Виола. — Мы никуда не поедем.

Я оторопел.

— Это еще что за указания? — но только открыл рот, чтобы доходчиво объяснить этой девчонке, что я думаю о ее командирских замашках, она сделала шаг навстречу, коснувшись моей груди ладонью:

— Чего ты хочешь от него, Ник? Бесконечных извинений? Поверь, их все равно будет мало. Прощение — это не эмоция. Это выбор. Принятое решение. Ты уже сделал его, приехав сюда, так не сбегай снова.

Я тяжело опустился на свою кровать. Побег — не выход, я понимал это прекрасно, но обиды сжирали заживо. Каждый раз, стоило мне увидеть отца, внутри все закипало, расплескивая яд наружу. Так, что я не мог справиться. Это словно сдирать корку с зажившей ссадины — разумом понимаешь, себе во вред, но остановиться не можешь.

Ви встала передо мной, и я чуть шире расставил колени, давая ей между ними устроиться.

— Ты действительно считаешь, есть шанс все исправить?

Я поднял голову, прищурившись на солнце — оно сияло у девушки из-за головы, от чего рыжая шевелюра горела еще ярче.

— Да, если ты хочешь.

Я не ответил.

Сам не знал, чего хочу.

— Если мы останемся, тебе понадобится другая одежда, — сказал я, оглядев ее с головы до ног и, не удержавшись от искушения, провел ладонью вверх и вниз по бедру. — Не уверен, что найду здесь что-то подходящее, ведь уехал из дома в двенадцать, но, если у тебя кроме этого невероятно соблазнительно платья ничего нет, это станет проблемой.

— Значит, ты готов попытаться? — спросила Ви, проигнорировав мои попытки ее соблазнить.

Я пожал плечами.

— Посмотрим.

И на ее лице расцвела улыбка.

***

Остаток дня прошел почти так же, как год нашей с отцом самостоятельной жизни. Мы находились в одном доме, но бесконечно далеко, стараясь не сталкиваться вовсе.

Каждый раз я стискивал кулаки, презирая себя за то, что меня раздражало, как медленно он теперь двигался. Как хрипло дышал. Как стучала его трость по деревянному полу. Также как он был бессилен перед болезнью, я был неспособен избавиться от этих мыслей, скрытым смыслом в которых скользило отчаянье.

Половину дня я угрохал на забор и, несмотря на то, что плотник из меня так себе, все же заставил его стоять ровно. Закончив работу, влез в чистую толстовку и побрел на кухню. Холодильник оказался практически пуст. Пара бутылок пива, плесневелый хлеб, а в морозилке — коробки с готовой едой — доказательства того, что отец не сильно о себе заботился.

— Я думал, ты заблудился, — съязвил он. Притаился так тихо, что я не заметил.

— Очень смешно.

Я налил себе полный стакан воды и выпил залпом.

— Ты вообще, что ли, не ешь?

Я не ждал ответа. Вопрос был скорее риторическим.

Пошарив по карманам, я вытащил ключи от машины и крикнул Виолу, решив, пока не стемнело, выбраться в город. Иначе мы за сутки тут с голоду помрем. К тому же нужно было прикупить кое-что в строительной лавке.

— Красивая машина, — повернулся отец к окну, рассматривая припаркованный внедорожник.

— Это не моя, — ровно и безэмоционально ответил я, не желая ни смотреть на него, ни разговаривать, потому что каждый раз, глядя в его глаза, заново возвращался в ночь пожара. Судя по всему, не я один.

Повисла пауза.

— Как там Джесс? Вы общаетесь? — спросил отец, подошвой ботинка отстукивая по полу неровный ритм так, что от каждого хлопка вверх поднималась пыль.

— Мы работаем вместе. Машина, на которую ты смотришь, его. Он вроде как большой начальник теперь.

— Я всегда знал, что Джесс далеко пойдет.

— Да, я тоже, — бросил я и вышел за дверь.

***

Домой мы вернулись за полночь, поужинав в городе. Расслабленные непривычным теплом, обласканные садящимся солнцем, касаниями рук, жадными взглядами и объятиями, которые прилюдно не смогли бы никогда позволить в Карлайле.

Ключ от комнаты смог попасть в скважину только с пятой попытки. Виоле показалось забавным, уходя, закрыть её на самодельный замок, который я соорудил в одиннадцать, так что, теперь пытаясь попасть в комнату и пряча смех в поцелуях, мы всеми силами старались не разбудить отца.

Когда замок наконец поддался, я закрыл дверь, прижал Ви к филенке, перекинул рыжие волосы на другую сторону и стал целовать шею, спускаясь все ниже и ниже. Веселье потонуло в полыхающем под кожей желании.

День, начавшийся с горького столкновения с прошлым, оканчивался словно благословение от вселенной. Наполненный предчувствием столь желанной близости, он пьянил похлеще самого крепкого алкоголя. Ви блаженно закрывала глаза и тихо постанывала, когда я чуть прихватывал зубами нежную кожу так аккуратно, чтобы не оставить следов. А мне оставалось лишь благодарить провидение, бросившее нас друг навстречу другу на том кладбище.

Разве знал я пару месяцев назад, что буду с таким неистовым желанием вжимать хрупкое тело этой девушки в стену собственного дома, ощущая ее руки в своих волосах, на шее, плечах, впервые чувствуя себя настолько счастливым?

Мы переместились на кровать. Пусть она была рассчитана на подростка, короткая и узкая, терпеть хоть сколько-нибудь дольше казалось просто невозможно. Оказавшись сверху, я осторожно провел рукой по ее груди, задыхаясь в губы, ожидая разрешения. И получил его. Ласковым выдохом. Всего тремя буквами собственного имени, произнесенными настолько упоительно, что показалось, мир взорвался и осыпался дождем из шампанского на голову.

— Ник.

Из-под ворота выскользнул медальон, Виола зацепила его пальцем и потянула за тонкую цепочку. А потом прильнула к губам.

Ее поцелуи поджигали во мне безумное, стихийное желание. Ширинка встала дыбом, и это стало катастрофически сложно игнорировать, особенно когда она, запустив руку под футболку, прикоснулась к животу, заставляя пресс напрячься.

Я перенес вес на локоть. Кровать ответила пронзительным скрипом. Настолько громким, что будь рядом припаркована машина, точно бы сигнализация сработала. Виола рассмеялась.

Я прижал ее ближе, пытаясь найти положение, в котором кровать не грозилась под нами развалиться. На несколько секунд замер, а потом подался вперед, снова проиграв соблазну исследовать губами каждый дюйм нежной кожи. Но стоило шевельнуться, каркас кровати снова протяжно заскрипел. Жутко громко.

— Чувствую себя сапером, который должен разминировать склад с боеприпасами, — прошептал я Виоле в губы.

Она смущенно улыбнулась.

— Думаешь, твой отец услышит?

— Поверь мне, здесь такие тонкие стены, что слышно даже дыхание. Иди ко мне. — Я встал и потянул девушку в свои объятья. В конце концов в этой комнате кроме кровати был еще стол, пол и мои руки.

Теперь мы стояли лицом к лицу, и ее игривый взгляд заводил не на шутку. Я опустил ладони на обтянутые джинсами бедра. Едва ощутимым движением губ притронулся к ее нижней губе. Ви слегка приоткрыла рот и встретила мою ласку.

Я снова потянулся к ней, нырнул ладонью под футболку и прикоснулся к животу, вздрогнувшему в такт движению моих губ. Ви взволнованно выдохнула, покрываясь румянцем. Ее смущение, теплое, наивное и ласковое, безжалостно рушило внутри все так долго воздвигаемые стены, которыми я закрывался ото всех вокруг. Одна лишь мысль о слове «навсегда», о том, чтобы принадлежать кому-то раньше вызывала внутри лишь ехидную усмешку. Что же случилось сейчас?

Я не понимал.

Но точно знал, чего хотел в эту минуту. И казалось, Виола хотела того же...

Я сильнее прижался к любимой девушке, одной рукой обнимая за талию. Она подняла на меня испуганный взгляд, в котором я потонул. Были ли у нее парни раньше? Ви говорила, нет.

Я не мог отрицать, что этот факт приводил меня в глупый, собственнический восторг, заставляя тянуться к ней с еще большим неистовством, если бы не одно «но»…

Эта комната, с выцветшими обоями, со старой подростковой кроватью, с отцом, спящим через стенку, была самым отвратительно неподходящим местом для того, чтобы впервые заняться любовью. Не этого Ви заслуживала.

Я чуть отстранился, чтобы не давить сильно, и наклонился к ее губам. Касаясь невинно, мягко, с хрупкой робостью, которую никогда не проявлял по отношению ни к одной девушке. И сердце вдруг встрепенулось. Задохнулось от количества эмоций, внезапно затопивших его. А потом Виола скользнула в мои объятья, притягивая за талию, как будто благодаря за понимание.

Половица под нами скрипнула. Я перенес вес на другую ногу, и соседняя доска тоже застонала. На этот раз мы уже вместе не смогли сдержать хохота.

— Все в этом доме против нас, — прошептал я Виоле на ухо. — Видимо, чтобы целовать эти губы так, как я хочу, и не разбудить при этом все побережье, мне придётся вынести тебя на крышу.

— Учитывая степень твоей везучести, она обязательно под нами рухнет, — поддразнивая меня, ответила она, чуть отстраняясь.

— Эй, — потянул я её за локоть, возвращая в свои руки. Поцеловал и добавил: — Значит, первое, чем я займусь с утра, будет крыша.

***

Поспать удалось не более часа. Меня разбудил приглушенный грохот. Я сел, упираясь руками в кровать Джесса, и потер глаза. Прошло пару секунд. Звук повторился. Стараясь издавать как можно меньше шума, я спустился вниз, прокрался в гостиную и замер.

Света луны оказалась достаточно, чтобы разглядеть знакомый силуэт. Затягивая шнурок на штанах, я застыл.

Прислонившись спиной к дивану, отец сидел на полу. Его стеклянный взгляд был направлен в одну точку. В воздухе пахло алкоголем.

 «Только не снова!»

Пришлось сжать руки в кулаки, стиснуть челюсть, и заставить себя не двигаться с места. Каждый мускул буквально кричал: «Отсюда надо убираться! Уйти и не останавливаться, пока невысказанные обвинения не перестанут отбивать в голове набатом», потому что мне отчаянно хотелось его ударить. И на этот раз не словом, а делом.

Но я никогда бы себе не позволил.

— Везет тебе, — ехидно произнес я, чувствуя, как наружу рвется смешок. — Я бы тоже напился. — И сам для себя тихо добавил: — Только Эхо с алкоголем плохо сочетается.

— Чего? — переспросил отец.

Я спустился по ступенькам вниз, вставая рядом. Глядя на него сверху вниз.

— Ничего, вставай! Хватит на полу валяться. Почки тут оставишь.

— Проваливай, Ник, — гаркнул отец. Даже с этого расстояния я смог почувствовать, как от него разило перегаром.

— Да свалил я уже. Давным-давно. Лет десять как, — устало выдохнул я и присел на пол рядом. Удивительно, как спокойно и отстранённо ровно прозвучал собственный голос. — А ты все никак не успокоишься.

Отец в руках сжимал листок, и я выдернул его легким движением пальцев. Он попытался забрать, но это было нереально, учитывая его состояние. Медленно развернув, я уставился на черно-белый рисунок чернилами. Порядком потрёпанный. Мамин автопортрет.

— Она тут красивая, — тихо сказал я, разгладив излом на бумаге.

— Она всегда была красивая. Ты похож на нее.

— Поэтому ты наказываешь меня за это?

Отец притих. А я сидел на холодном полу и ждал, пока он выплеснет накопившиеся обиды, но ответом служило молчание.

Ситуация — абсурд.

Покрутив в руках рисунок, я тихо хмыкнул, хотя мне было не смешно, и уже подумал, что отец заснул, но услышал тихое всхлипывание.

Отец прикрыл лицо ладонью и захлебнулся звуком на полуслове, не в состоянии закончить. Голос перешел в стон. Стон превратился в хрип, а потом в рваный шепот…

— Прости, что меня не было рядом…

Я оцепенел, ожидая чего угодно, только не слез. В его позе сквозило столько беспомощности и жалкой уязвимости, что пришлось с силой сглотнуть.

— Да ладно, чё уже. Все нормально, иди спать.

— Нет, не нормально, — пробормотал он, снова заливаясь слезами. — Это я все испортил.

И если с собственным разломом я сумел смириться, научился существовать, выстроив вокруг высокие стены, то видеть, как ломается отец, было выше моих сил. Я поднялся и протянул ему руку, чтобы помочь встать, но он ее проигнорировал.

— Ты можешь подняться?

Судя по всему, нет.

Он уже меня не слышал, бормоча что-то невнятное, уткнувшись взглядом в трещину в досках. Я мог бы закинуть отца на плечо, но побоялся, что сломаю ему что-нибудь ненароком. На слова он не реагировал.

Не обращая внимания на протесты, я подхватил его под лопатки и колени, а затем осторожно встал, развернулся боком и сделал шаг к лестнице.

Шагая по ступенькам, я не мог поверить в происходящее, потому что именно здесь, в этом доме все еще ощущал себя мальчишкой. Но реальность твердила иное. Или я стал настолько сильнее, или отец легче. Все перевернулось с ног на голову.

Толкнув плечом дверь в темную спальню, я опустил его на кровать. «Возможно, видимся в последний раз» — мелькнула мысль, потому что один Бог знает, сколько ему осталось. Потому что здоровые люди так не выглядят. У них не трясутся руки. Они не пьют столько таблеток. И не весят так ничтожно мало.

Я взглянул на стоящие на тумбочке пузырьки и блистеры. «Ибупрофен». Кто его сейчас назначает вообще? Ведь есть современные более эффективные средства.

Из-под подушки торчал бумажный уголок. «Какой-нибудь дешевый детектив, наверное», — подумал я. Подцепив за закладку, вытянул на себя, и по спине пробежал холод. Потому что в руках оказалась книга с десятками вложенных внутрь рисунков. Моих. Они были смешаны в хаотичном порядке, но внизу кто-то мелким почерком проставил даты.

— Ты на нее похож не только внешне, — сбивчиво произнес отец голосом не громче шепота, но я услышал.

— Больше нет, — тихо ответил я. — Я теперь не рисую.

— Худшая новость из всех, что я слышал за последние десять лет. — Отец запнулся на последнем слове, вздохнул и повернулся на бок ко мне спиной.

Я застыл. Словно кто-то подсек под колени так, что остаётся только обессиленно грохнуться на пол и заорать. Потому что невозможно чувствовать себя настолько потерянно.

Не в силах больше находится в этом доме ни минуты, я пронесся вниз по лестнице, натянул толстовку и выскочил в прохладу прибрежной ночи. До восхода солнца оставалось несколько часов, но мне не нужен был свет, а ноги помнили дорогу. Главное — продолжать бежать. Чтобы дом с каждой секундой становился дальше. Чтобы мыслей в голове становилось меньше.

Вернувшись под утро, я свернулся на диване, придавленный весом нахлынувших эмоций, и в миг уснул. И наконец не видел снов.

***

Весь следующий день я был рад заняться чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с отцом. Я навестил Клару, как и обещал Арту, свозил Ви в магазин, после чего она закрылась в кухне, решительно заявив: наладить отношения нам поможет совместный ужин. Я решил не спорить, в любом случае, есть хочется всегда.

Пока я приводил в порядок крышу, отец с Виолой беседовали на кухне. Я не слышал, о чем шла речь, до меня доносились лишь обрывки разговора. Не понимал, какие точки пересечения они умудрились найти, но Ви смеялась. И это поражало.

Когда я жил с отцом, мы мало разговаривали. Проблема была в том, что мне не хватало не столько общения с ним, сколько просто его присутствия в жизни. Может, после рождения Джесса он хотел дочь? Это единственное оправдание их внезапному сближению, что я сумел найти.

После восьми часов работы, мешка сломанной черепицы, двух ушибленных пальцев и минимум шести заноз, — все же я не кровельщик, в конце концов, — я был рад спустился на землю. Буквально.

Сбросив пыльные ботинки и отряхнув друг о друга руки, вошел в дом. Виола чем-то гремела на кухне. Запах жареного мяса уже просочился в гостиную. Желудок тут же заныл.

После улицы, где светило яркое солнце, дом казался темным, так что я не сразу заметил отца, и мы едва не столкнулись у самого порога.

— Да что за… — выругался я, упираясь в его грудь руками, чтобы с ног не сбить.

На секунду мы оба застыли. От моих ладоней на его рубашке осталось два пыльных пятна.

Когда-то он казался мне настолько высоким, что я искренне считал: мне ни за что до него не дотянуться. Теперь, чтобы заглянуть в его глаза, требовалось опустить подбородок.

— Ник, я… — попытался что-то сказать отец, глядя воспаленными глазами в мои. — Насчет вчерашнего…

Я глубоко вдохнул, поджав губы.

Столько лет ждал момента, чтобы услышать извинения, но сейчас мне отчаянно хотелось, чтобы он молчал.

— Не надо, пап. — Глаза защипало, когда я впервые за много лет назвал его так.

И вдруг почувствовал себя таким растерянным. Одиноким мальчишкой, которого оставили среди толпы ждать, но никто за ним так и не вернулся.

Дерьмо!

Я напрягся, пытаясь не сморгнуть проклятые слезы.

Виола выглянула из кухни и остановилась, сжимая пальцами дверной косяк. Она глядела мне прямо в глаза, и в них читалось: «Ну же, Ник. Уступи». По дому растеклась тишина. Слышно было лишь секундную стрелку, бьющую ровный ритм.

— Виола приготовила ужин… — Я шумно выдохнул сдерживаемый внутри воздух и произнес: — Мы могли бы вместе…

Отец шагнул, опираясь на трость, и вдруг неожиданно резко прижал меня к себе. Это объятие выглядело рваным, нелепым, словно не являлось чем-то, что принадлежит членам семьи Лавант. Но таким необходимым...

И ради единственной женщины, которую любили мы оба, я обнял его в ответ, физически ощутив, будто внутри что-то сломалось. Гордость, наверное, разлетелась к черту.

Виола еле заметно выдохнула и улыбнулась.

***

Закатное солнце лилось в крошечное окно, подсвечивая кухню золотыми бликами, а Виола в этом золоте скользила от плиты к столу, накрывая долгожданный ужин.

На столе с трудом втиснулись видавшие жизнь тарелки, но, несмотря на недостаток нарядной посуды, выглядела сервировка замечательно. Виола постаралась, это было видно. И хотя пахло приготовленное блюдо странно, я так проголодался, что готов был проглотить собственный язык.

Когда все расселись, я блаженно выдохнул, положил в рот кусочек жареного мяса и замер.

Что это?!

Еда оказалась совершенно не съедобной.

Выражение лица отца только подтверждало этот факт. Виола подозрительно притихла.

С трудом сдерживая смешок, я глотнул воды и подумал о том, что, да, Ви все-таки смогла меня удивить. Снова.

— Вкус потрясающий, — поковыряв горох на тарелке, сказал отец.

Я бросил на него короткий взгляд, молча пытаясь пережевать. Сложно было не заметить мелькнувшую на его лице улыбку.

«Очень смешно. Нашел момент повеселиться».

Виола сдержанно кивнула, отправив в рот крошечный кусочек.

«Правильно. Будь этот стейк на палец толще, застрял бы, как кирпич в горле».

— Восхитительно, — добавил я, распиливая кусок мяса, который балансировал где-то между «подошва» и «чтоб испортить, надо постараться сильно». Хотя нет, последнее определение больше подходило к картофельному пюре. Самым съедобным блюдом на тарелке оказался зеленый горох, тот, что из банки. Его я прикончил первым.

Я поднял на Ви глаза. Она покраснела, закрыв лицо руками, рассмеялась, и пузырь неловкости вдруг лопнул:

— Кажется, рецепт из интернета подвел.

Все одновременно прыснули.

— Боже, какой стыд, — застонала Виола сквозь пальцы. — Теперь вы решите, что я ни на что не гожусь.

— Эй! — Я осторожно отвел ее руки от порозовевших щек, наклонился ближе, и заговорщически прошептал: — Несмотря на то, что ты самый ужасный повар из всех известных, это был лучший ужин в моей жизни. Правда.

— Очень даже сносно, — вдруг вклинился отец, пытаясь Виолу подбодрить.

— О, прошу вас, мистер Лавант.

Отец хрипло усмехнулся.

— Когда жена впервые привезла меня к родителям во Францию, ее отец дал мне два сорта вина, — вдруг начал рассказывать он, — и когда я признался, что не чувствую между ними разницу, он развернулся, демонстративно хлопнув дверью, и посоветовал найти другого парня, «потому что язык этого сделан из бетона».

Виола улыбнулась.

— Спасибо за поддержку, но… это не то же самое, — ответила она.

— Я пытался помочь.

Высыпав остатки еды в ведро, отец приобнял ее за плечи, убеждая, что моя мама не могла даже пасту сварить, не испортив, когда они только познакомились. Я сомневался, что рассказ этот был правдой, но, наткнувшись на их широкие улыбки и смех сквозь слезы, застыл, не в силах оторвать взгляд.

Пока я молча ковырял ложкой магазинный десерт, они взахлеб болтали друг с другом. О том, как быстро почистить рыбу, почему пожарным нельзя делать пирсинг, — тут я поймал пару шпилек в свою сторону, — и что значит «пожелать сухих рукавов»[10].

Впервые я разглядел в этом малознакомом мужчине с перегоревшим взглядом и волосами, прошитыми сединой, человека, которого помнил. В глазах его потеплело, словно с плеч кто-то убрал пару тонн боли. И это случилось благодаря Ви. Я буквально чувствовал, как с каждой проведенной вместе секундой она врастала в стены моей жизни.

Уронив голову в ладони, я улыбнулся и внезапно понял, почему все вокруг без ума от этой девушки.

***

Выставленный в одних трусах в дверной проем, я таращился на паутину в углу комнаты, пока Виола, спрятавшись за дверцей шкафа, пыталась справиться с молнией на штанах. Она тихо ругалась и пыхтела, проклиная заклинивший замок.

— Еще не поздно принять мою помощь, — едва сдерживая смех, предложил я, старательно рассматривая мелкий узор на обоях, чтобы отвлечь свой разум от картинок, которые он успешно подбрасывал, подстегиваемый фактом, что полуобнаженная девушка находилась всего в паре футов от меня.

— Ну уж нет, Ник!

— Тебе же хуже!

Спустя кажется годы, Ви наконец выкрикнула:

— Можешь смотреть!

Переодевшись в мою футболку, она вышла из укрытия и забралась в мою старую кровать.

— Выглядишь превосходно, — подмигнул я.

— А вот ты неважно, Ник, — нахмурилась девушка. — Тебе не мешало бы хорошо выспаться перед дорогой.

Я зевнул. Глаза закрывались, ведь за двое суток я спал от силы часов пять.

— Пустишь меня в свою постель?

Вопрос прозвучал двусмысленно, но мне это даже понравилось. Наверняка Ви понимала, что при всей страстности поцелуев и объятий мне хотелось большего. Она хитро улыбнулась, слегка морща нос:

— Только если будешь хорошо себя вести.

Я хмыкнул.

Кто б объяснил, что именно понимают девушки под этим «хорошо»? Потому что я мог вести себя очень плохо, и, готов биться об заклад, ей было бы очень хорошо.

Быстро почистив зубы, я переоделся, вышел в коридор и заглянул в комнату отца. Укрывшись одеялом и подложив под спину подушку, он читал. Отец поднял на меня глаза и сказал:

— Вали уже к ней, а… Со мной все нормально.

Я молча улыбнулся, вернулся к Виоле и бесшумно прикрыл за собой дверь.

— Всё хорошо? — ласково спросила она.

И я понял: теперь всё действительно будет хорошо.