30 · Спустя полтора месяца

Мои первые два стука в дверь получаются очень неуверенными, но потом я напоминаю себе обо всём произошедшем и стучу громче, нетерпеливее.

Оцепенение охватывает всё моё тело, я замираю, задерживаю дыхание и всеми силами давлю в себе желание удрать, прежде чем хозяин дома откроет дверь. Но как только та распахивается перед моим носом, я разочарованно выпускаю воздух. Вопросительно приподняв бровь, Гаван осматривает меня с головы до ног.

– Хорошо выглядишь, княжна, – приветствует он и смеётся, глядя на моё расстроенное выражение лица.

– Ты знаешь моё настоящее имя?

– Знаю, – взгляд кузнеца останавливается на предмете, который я продолжаю держать в руках перед собой. – И раз тебе тоже известно, кто я, то отвечу прямо и отказом. Я слишком стар для тебя, Веледара.

– Лжец! – внезапно злюсь я, вспоминая, что он всё это время притворялся обычным смертным.

– О нет! Я действительно тебе в дедушки гожусь, – насмешливо парирует Гаван, хотя я уверена, что он понял мою фразу верно.

Раньше я этого в нём не замечала, он казался мне удивительно мягким и даже легкоранимым человеком для кузнеца с широкими плечами и крепкими руками. Стоило сказать что-то нелестное про его пристрастие к игре на ложках, как это задевало его за живое. Теперь же в его взгляде я подмечаю подозрительность и настороженность, а добродушная улыбка довольно легко становится мрачной.

– Я не про венок! – резко отвечаю я. – А про то, что ты – Мо…

– Ш-ш-ш, – с той же кривой улыбкой громко шипит на меня Гаван и указывает подбородком на любопытных соседей, что оборачиваются, проходя мимо. Однако после моего нервного взгляда они быстро спешат дальше по своим делам.

– С тобой ещё Ясна поговорит, – сухо предупреждаю я.

Гаван морщится, зная, что с моей сестрой одним шиканьем он не отделается.

– Где он?

– Кто «он»? – парирует Гаван.

– Ирай! Где Ирай?

– Так этот венок ты сделала для него?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не скрипеть зубами. Я потратила больше пяти часов на поляне среди цветов, от которых начала чихать. Пять часов я пыталась правильно сплести треклятый венок, не раз порезав пальцы и несколько раз получив тонким берёзовым прутом по лицу после того, как неверно его закрепила. Мира, Ясна и Злата хохотали, глядя, какими некрасивыми получились первые два венка. Я умоляла их помочь, но они настаивали, что подобное нужно сделать своими руками, а потом между собой громко обсуждали новость, что впервые видят княжну, не умеющую плести венки.

А всё началось ещё неделю назад, когда Ясна устала наблюдать за моей непроходящей тоской по косторезу и протянула мне свой кинжал с предложением поехать и всё-таки прирезать его ночью. Кинжал я взяла, а затем пошла им срезать ветки берёзы, травы, ягоды и красивейшие цветы. И вот под конец лета я стою с протянутым венком в руках на пороге дома Гавана в Долкоре.

– Вы ничего не можете друг другу предложить, Мара, – с искренней печалью предупреждает Гаван. – Я понимаю твои чувства, но этот венок не более чем символ. У вас не будет ни детей, ни семьи. Вам будет лучше порознь.

Каждый мой нерв звенит от мысли, что Ирай где-то рядом, и я полностью игнорирую слова Гавана, и так всё зная. Но взяв кинжал сестры в руки и выслушав шутку Ясны, я внезапно поняла, что устала от стороннего влияния на свою жизнь. Какие-то наёмники разрушили мою семью, Мары забрали меня из дома, Сумерла отобрала мою жизнь, и теперь я хочу сама создавать своё будущее.

– Позови его, – твёрдо говорю я.

– Его здесь нет.

– Тогда где он?

– Этого я не скажу, – упрямится Гаван, явно чувствуя отеческую любовь к косторезу.

Но я знала, что так просто у меня не получится. Вешаю венок на руку, а из сумки на поясе достаю новенькую, расписанную изысканной резьбой пару игральных ложек. Эти ложки особенные, потому что резьба в ручке залита тонкими ручейками золота. Как я и ожидала, глаза Гавана начинают светиться, а лицо вытягивается. Мужчина быстро приходит в себя, с трудом отрывает взгляд от предмета и хмуро смотрит на меня.

– Ты не можешь подкупить меня подарками.

Я наклоняю голову, и мои губы растягиваются в сладкой улыбке, смущая собеседника.

– Кто сказал, что это подарок, Гаван? – мои слова сочатся приторным мёдом, но кузнец приходит в замешательство, а потом в ужас, стоит мне ухватить инструмент в самом уязвимом месте и упереться большим пальцем в шейку ложки.

– Ты не посмеешь, – напряженно выдавливает он.

– Меня часто недооценивают, – отзываюсь я, грозясь сломать музыкальный инструмент прямо перед ним.

Единственный раз, когда Гаван вышел из себя, – это в день, когда детвора прямо у него на глазах швырнула ложки в костёр. Они думали, весело будет. Поделом получили, а дом кузнеца, как я знаю, они до сих пор по широкой дуге обходят.

– Ты не такая, Мара, – с признаками нужной мне мольбы шепчет Гаван и делает шаг навстречу, но я отступаю и надавливаю. Кузнец весь цепенеет, слыша натужный стон дерева.

– Не забывай, что меня воспитывала Ясна, – напоминаю я, а мужчина чертыхается, зная её характер. – Где Ирай?

– Давай ты просто…

– Где Ирай? – угрожающе тяну я, притворяясь, что надавливаю на ложку сильнее.

– Хорошо, проклятье, хорошо! Выезжай из Долкора по северному тракту, скачи прямо до развилки. И сворачивай на ту, на которую смертные не сунутся, – витиевато отвечает кузнец.

– Как я пойму, что дорога правильная?

– Ты Мара и всё поймёшь.

Не слушая больше, я бросаю кузнецу его новые ложки и стремительно сбегаю к своему коню, уверенная, что Гаван мне ещё припомнит этот шантаж.

* * *

Ирай чувствует моё приближение, хоть я и выхожу на поляну как можно тише. Он сидит ко мне спиной среди редких деревьев. Похоже, косторез здесь не первую ночь и, может, даже не последнюю, потому что тлеющий костёр рядом с ним уже явно не новый. Его конь отдыхает в стороне без седла. Солнце зайдёт только через пару часов, но спальное место костореза уже приготовлено.

Ирай без рубашки, а на его спине ещё остались капли воды, да и кончики длинных волос влажные. На костре жарится рыба.

Снова рыбачил.

Косторез, сгорбившись, что-то делал, но теперь распрямляет спину, прислушиваясь. Он не оборачивается, но определённо знает, что более не один. Я замираю, решая не облегчать ему задачу определить меня на слух.

Какое-то время он продолжает сидеть с напряженной прямой спиной, но потом громко хмыкает и возвращается к своей работе. В сторону летит длинная стружка коры. А затем косторез начинает говорить нараспев, растягивая слова так, как это делают южане, повторяя незатейливые строчки. Они думают, что эти стишки могут призвать Мару. Я закатываю глаза, слыша неприкрытую насмешку в голосе костореза:

– Мара, Мара, выходи. Тут завёлся мертвец! Мара, Мара, помоги. Убей его, наконец! Поострее меч…

– Твоё чувство юмора не улучшилось, – вяло перебиваю я, подходя сбоку. Теперь он может меня видеть, но между нами всё равно не меньше трёх метров.

– Но ведь работает, – смеётся себе под нос Ирай, продолжая выстругивать что-то из куска дерева. – Всего пара строк – и Мара тут как тут.

– Тогда почему ты не спел их раньше?

Его рука дёргается, он надавливает слишком сильно, и нож застревает в дереве.

– Переживал, что явится Ясна с чем-нибудь острым, – со слишком длинной заминкой Ирай выдаёт очередной насмешливый ответ.

Он не смотрит на меня, намеренно склоняясь ниже, чтобы его русые волосы скрывали даже боковой обзор. Косторез продолжает работу, а деревянная стружка улетает дальше, чем раньше, выдавая чрезмерную резкость движений.

– Кто додумался на развилке поставить указатель с предупреждающей надписью «упыри»?

– Мы с Валадом, – самодовольно отвечает Ирай. – Раньше здесь и вправду было много упырей, но мы от них избавились.

– Тогда зачем указатель?

– Нужно было где-то тренироваться в качестве Морока, чтобы люди под ногами не мешались. Так что те, кто умеет читать, огибают это место, позволяя побыть в тишине. Обычно я здесь работаю с костями или деревом.

Киваю, одобряя их находчивое решение. Вряд ли найдутся люди, готовые ради забавы пойти сюда и проверить, врёт ли указатель.

– Посмотри на меня, Ирай.

Его нож вновь замирает, косторез прекращает своё занятие, но головы не поднимает.

– Тебе не стоило приходить, – со всей серьёзностью говорит Ирай.

– Это не тебе…

– Ты умерла, Веледара. Умерла, потому что попалась под руку, когда мне нужна была Мара, – с ещё бо́льшим нажимом перебивает косторез, а его голос становится громче. Он намеренно отчётливо выговаривает каждое резкое слово, и птицы вокруг замолкают. – Я связал тебя и был готов вынудить отправиться в Подземное царство. Из-за меня ты лишилась жизни. Никто не смеет требовать от другого подобной жертвы.

Он удивительно точно подбирает фразы, словно специально пытается меня разозлить. Я терпеливо слушаю, сохраняя невозмутимость.

– Ты отдал мне часть своей жизни.

У Ирая вырывается горький смешок.

– Я лишь попытался исправить то, что уничтожил. Я не выполнил своё обещание, не уберёг тебя от боли и тем более не вернул тебе твою, а только дал ей жалкую замену. Ты лишена длинной жизни Мары.

Косторез хоть и пытается казаться спокойным, но я вижу, как прерывисто он дышит, как белеют его пальцы, стискивающие дерево и нож. Чем больше я осознаю его злость на себя, тем незначительнее становится моя обида на него. Ирай сам себя достаточно наказывает, прокручивая подобные мысли в голове. А если он делает это изо дня в день, то они уже стали отравой.

– Посмотри на меня, Ирай, – строже повторяю я, не желая видеть, как он погружается в мрачные воспоминания.

Не ради этого я пришла.

Косторез колеблется, но всё-таки медленно поднимает на меня изучающий взгляд. Он неторопливо разглядывает мой простой наряд из подпоясанного сарафана и рубашки, красные сафьяновые сапожки под цвет сарафана, видит отсутствие какого-либо оружия, если не считать венка в моих руках, который в нашем случае может быть опаснее меча. Я так боялась, что цветы завянут, что забыла вплести ленту в волосы, поэтому те растрепались от быстрой езды. Уверена, что выгляжу не очень, но я долго гонялась за косторезом и не хотела тратить больше ни секунды.

Ирай откладывает дерево и нож, медленно поднимается на ноги, не отрывая глаз от подарка в моих руках. На косторезе нет обуви, только штаны, поэтому его босые ноги аккуратно придавливают траву, пока он подходит ближе.

Чем дольше я молчу, тем растеряннее становится взгляд Ирая, он перемещается с моего лица к венку и обратно. Я всё никак не могу вспомнить, что же хотела сказать, пока разглядываю его напряженные плечи, мышцы груди и живота. Жар немного сходит, когда взглядом я натыкаюсь на его свежий шрам. Мои же отметины, даже старые, исчезли благодаря силе Морока.

– Я всё ещё ненавижу тебя за то, как ты уехал, – прямо предупреждаю я, глядя ему в лицо, – но я приехала по другой причине.

– По другой причине? – бессознательно повторяет он, не выпуская венок из поля зрения, словно боится, что я брошу его в огонь у него на глазах.

– Я не могу выйти за тебя. Не могу стать частью твоей семьи и быть с тобой каждый день. Мары не продолжают свой род, у нас не рождаются дети. Я могу подарить тебе разве что этот венок, – я всё выдаю с минимальными паузами, боясь споткнуться на полпути, осознать, что несу и замолчать. – Я знаю, что это жалкая плата за отданный тобой дар, знаю, что тебе перед всеми моими сёстрами придётся скрывать, что ты Морок. Но…

– Ты сама его сделала? – неожиданно перебивает Ирай.

– Да.

– Я не сумел защитить тебя, и всё же ты даришь мне венок?

– Да.

Только это слово срывается с моих губ, как косторез делает шаг вперёд, ныряет под мои руки, в которых я держу подарок, и венок оказывается на его голове быстрее, чем я успеваю сообразить. Ирай замирает прямо передо мной.

– Я не совсем уверен в том, что ты хочешь мне предложить, Веледара, но я люблю тебя, и если ты не будешь пытаться сломать мне нос при каждом поцелуе, то я уже согласен.

Он не смеётся и даже не улыбается, а его пальцы робко касаются моей щеки.

– Я согласен не говорить твоим сёстрам, кто я. Согласен видеться с тобой лишь тогда, когда это будет возможно. Но я буду принадлежать только тебе, если ты станешь моей.

Слыша его признание, я отвечаю тем же откровением, первой обнимая за шею и притягивая к себе.

Не знаю, так ли действует любовь или всему виной половина жизни Морока во мне, но кажется, что каждая частица меня рада нашему воссоединению. Я жадно отвечаю на его поцелуи, оказываясь прижатой к ближайшему дереву. Не стесняюсь трогать и гладить его плечи и грудь, пальцами спускаясь по животу. Ирай тесно прижимается ко мне бёдрами, ясно давая понять, чего хочет. Его взгляд тёмный, а дыхание прерывистое, когда он с недовольством разматывает широкий пояс моего сарафана.

Я не обращаю внимания, что ещё слишком светло и если кому-то взбредёт в голову прийти в этот лес, то нас могут увидеть. Не обращаю внимания на шероховатую кору, что царапает спину даже сквозь ткань. Я замечаю только жар тела Ирая. Колени начинают дрожать, пока губами он спускается на шею, а руки лезут под юбку, лаская кожу бедра.

Он избавляет меня от пояса, а после поддевает лямки сарафана, и тот падает на землю. Нижняя рубашка едва прикрывает мне ноги, и горячая ладонь Ирая скользит по внутренней стороне моего бедра. Я со стоном дёргаюсь от прикосновений к чувствительным местам. Не успеваю восхититься его пальцами, как он убирает руку, снимает с меня рубашку и укладывает на своё спальное место. Я благодарно цепляюсь за его плечи, потому что всё кружится от волнения. Глажу напряжённую спину костореза и шумно выдыхаю от ощущения тяжести его тела на мне. Прикосновения Ирая то осторожные и робкие, то жадные и дразнящие, будто разум заставляет его сдерживаться, но сердце забывает о контроле.

Горячий язык Ирая спускается по шее на мою грудь, я выгибаюсь навстречу, притягивая его к себе, пока он раздвигает мои ноги коленом. Я задыхаюсь от ощущения его желания, а трение между нашими телами вызывает во мне неконтролируемую дрожь. Все мышцы живота и ног напрягаются, когда его пальцы оказываются внутри, и былая робость и неторопливость сменяются жадными поцелуями и откровенными прикосновениями. Губами он исследует моё тело, которое покрывается мурашками от ощущения ветра на разгорячённой коже.

Последующий стон выходит неприлично громким, а Ирай с довольной полуулыбкой продолжает увлечённо следить, как движения его пальцев действуют на моё тело. Пользуюсь моментом и проскальзываю рукой в его штаны. Косторез заглушает свой хриплый стон, впиваясь зубами мне в плечо.

– Клянусь тебе, Мара, это всё… закончится слишком быстро… если ты не перестанешь.

Он извиняется за укусы касанием языка и последующими поцелуями. Я тихо смеюсь, намеренно начинаю ласкать и гладить его, обещая, что всё закончится прямо сейчас, если он не прекратит игры. Этой угрозы Ираю хватает, чтобы наконец избавиться от своих штанов. Он входит аккуратно, но первоначальные слабые толчки быстро превращаются в более уверенные. Косторез закидывает мои ноги себе на талию, и последующие движения становятся всё более глубокими и порывистыми. Ирай продолжает оставлять ласковые поцелуи на моей ключице, и кожу согревает его горячее дыхание. Я не пытаюсь сдерживать рвущиеся наружу стоны, не представляя, что бывает так хорошо. Ирай переплетает наши пальцы, шепчет признания и слова искренней любви, не прекращая двигаться, и я отвечаю ему тем же.