Глава двадцатая. И такое может случиться

@WTF_LEO: Какие ты любишь цветы?

@WTF_LEO: Какую музыку слушаешь?

@WTF_LEO: Что ты ненавидишь больше всего на свете?

@WTF_LEO: Что формирует личность человека: гены или воспитание? Может быть, способная переселяться душа?

@WTF_LEO: Ты веришь в Бога? В Апокалипсис? Какая у тебя религия?

Вот же чёрт. Когда он успел накидать мне столько вопросов? Больше часа прошло с последнего. Хм.

@Betelgeuse: Цветы — белые лилии, музыку — только ту, которая умеет перебирать мои душевные клавиши, причём так, чтобы мне было приятно. Я ненавижу наркотики. Личность человека формирует… всё перечисленное. Не уверена насчёт души, которая умеет переселяться. Эта теория как-то не вяжется с моим опытом. В Бога скорее верю, чем нет, в Апокалипсис — не знаю.

Жду — не отвечает. Дописываю:

@Betelgeuse: Что ненавидишь ты?

Ответа нет ни через десять минут, ни через двадцать, ни через час.

Я осилила дневник, разбередила душу, запила горечь обид яблочным соком. А Лео всё нет. Ни в реальности, ни в виртуальности.

И у меня начинается чесотка: где он? Вначале я вылезаю из кресла, чтобы размяться. Потом жду очередь в туалет, проверяю стрелки, поправляю юбку.

Выхожу — Лео как не было, так и нет. Мне всё это не нравится. Чем можно заниматься так долго в святая святых стюардесс? Анекдоты он там им травит что ли? Или… или?

Короче, я решаю… да ничего я не решаю. Мои ноги несут меня сами. Протискиваюсь за шторки, которыми самолётные нимфы отгородились от пассажиров — никого. Вижу дверь в кабину пилота — посторонним вход воспрещён, а я не посторонний — я пассажир. Дёргаю — заперто. Изучаю тамбур внимательнее и нахожу ещё двери. Толкаю одну — уютная каморка, в ней две кушетки и маленький столик, внутри никого. Толкаю другую…

И мои глаза едва не выворачиваются наизнанку: Лео стоит на коленях между голых женских ног.

Его рукава закатаны до локтей, рубашка выправлена из штанов, волосы взъерошены, как если бы он без конца пропускал их между пальцев. Куда дели собранного безупречного Лео?

Женщина перед ним полулежит-полусидит на двух сдвинутых вместе кушетках и надрывно воет.

— Успокойся! Ты навредишь ребёнку! Ты же уже рожала, должна это знать! Пожалуйста, расслабься! — уговаривает нависающая над этой сценой Клэр.

— Сколько? — спрашивает Лео.

— Две минуты.

Он кивает и упирается руками в край кушетки, опустив голову.

— Что две минуты? Что тут вообще происходит? — вопрошаю.

Все дружно поворачивают головы в мою сторону.

— Лея! Сейчас же закрой дверь и займи своё место в самолёте! — возмущённо приказывает мне Клэр.

Подбегает ко мне и начинает выталкивать, но не тут-то было — я своих позиций так легко не сдаю.

— А что он тут делает?! — восклицаю с не меньшим возмущением.

— По-мо-га-ет! Принимает роды, не видишь?

— Серьёзно? Акушер-гинеколог — о таком слыхала. Акушер-программист — нет. Акушер-математик — тоже нет. Акушер-инвестор…

Роженица начинает выть громче, Клэр выкрикивает:

— Лея замолчи!

И добавляет мне на ухо:

— Мы ей сказали, что он врач. Ситуация безвыходная! Моник хлопнулась в обморок, Стюарт слишком молод, остальные все заняты в салоне. Он единственный, кто может помочь!

— Я тоже могу помочь! — спешу её заверить.

— Это чем же? — напирает грудью Клэр, выталкивая к двери.

— По выходным я волонтёрствую в хосписе! — почти выкрикиваю. — У меня больше опыта, чем у вас двоих вместе взятых!

После слова «хоспис» из роженицы вырывается даже не крик, а истошный вопль. Такой едкий и токсичный звук, от которого всем присутствующим и даже мне становится не по себе.

— Лея! Прошу тебя: выйди! — уже истерически толкает меня Клэр.

— А чего это она так странно орёт у вас? — спрашиваю.

— Боится, — отзывается, наконец, «врач». — Клэр, ты мне нужна — следи за схватками. Пусть Лея останется.

Бывшая одноклассница слушается его так, словно он командир этого самолёта. Я подхожу ближе.

У роженицы на лбу испарина, к нему прилипли волосы, а золотые подвески её замысловатых серёжек к мокрой довольно пухлой шее. И я не сразу её узнаю, потому что на ней нет платка — это же мама Гаданфара! Она прижимает ладони к согнутым коленям и время от времени протяжно воет.

— Может, вам помочь… я не знаю, воды тёплой добыть? Одеяло? Что бывает нужно в таких случаях?

— У нас всё есть, и даже инструменты — Клэр кивает на раскрытый чемоданчик с зажимами. — Надень перчатки, там есть.

— Обалдеть! А вы подготовлены! — не могу сдержать удивления.

— Такие ситуации случаются на борту, стюардессы проходят инструктаж. Но в моей практике подобное впервые, — теперь Клэр говорит со мной вполне спокойно, хотя мама Гаданфара продолжает довольно жутко выть. Только теперь я замечаю, что она ещё и трясётся. Меня тоже начинает потряхивать.

— Лея, — Лео заглядывает мне в глаза. — Поговори с ней.

Я не сразу понимаю, чего он хочет.

— Она боится рожать в самолёте, а роды стремительные. Это либо произойдёт здесь, либо… произойдёт здесь. У неё истерика, Лея, — его взгляд так пронзителен, что до меня доходит.

— Хорошо, — говорю.

Сажусь рядом:

— Как тебя зовут? — громко спрашиваю у женщины.

Никакой реакции.

— Как твоё имя? — делаю это ещё громче.

Но вместо ответа получаю вопль. Смотрю на Лео, пожимаю плечами, мол, «я попыталась». Он кивает в ответ «хорошо». Но судя по тому, как его же зубы прикусывают его губы, ничего хорошего.

— Ты правда помогаешь в хосписе? — вдруг спрашивает меня.

— А что тебя удивляет?

— Единицы способны на такой шаг.

— Хоспис, Лео, это не только обитель боли (кстати, сейчас умирающие её практически не испытывают), но и кладезь историй. Люди перед смертью очень искренни и очень откровенны. Им не просто хочется поделиться, им важно оставить свой след в чьей-то памяти.

Он смотрит на меня странно внимательным взглядом, будто открывает заново. Снова присматривается.

— А вот ты знал, например, что в основе современного хосписного движения лежит великая история любви?

— Нет.

Наша роженица снова начинает выть, но на этот раз потише — похоже, в пол уха, но слушает — тоже интересно.

— И я никогда не слышала, — отзывается Клэр. — Расскажи!

— В общем, в начале прошлого века жила была себе девушка по имени Сисели Сондерс. Была она родом из семьи преуспевающего торговца недвижимостью, и хотя отец ультимативно желал дочери Оксфордского образования в области экономической науки, Сисели правдами и неправдами всё-таки выучилась на социального медработника, а позднее получила диплом врача. Влюбилась она впервые аж в тридцать лет в своего пациента, звали его Дэвид Тасма. У Дэвида был неоперабельный рак лёгких. Сисели не только ухаживала за ним, но и всячески старалась сделать его последние месяцы жизни наполненными смыслом. Они много беседовали о том, как можно этого добиться — так родилась философия современного хосписа — «Хоспис — не дом смерти. Это достойная жизнь до конца». Они даже составили проект и схему первого в мире современного хосписа, а Дэвид завещал свои 500 фунтов на его строительство. Он не очень верил в то, что Сисели когда-нибудь воплотит все эти планы в реальность и называл её фантазёркой. Также он в шутку попросил: «Сделаешь там окно. Чтобы я мог видеть, всё ли у тебя получается так, как мы задумали». И она всё сделала: годы спустя построила хоспис с окном «для Дэвида». А ещё совершила переворот в хосписной философии, связанный с дозированием морфия: не по требованию, а по часам. Именно благодаря ей боль была практически уничтожена. И это она придумала главный принцип хосписа: «Забота об умирающем невозможна без любви…»

И тут мой рассказ прерывает звонкий вопль.

— Минута тридцать, — докладывает Клэр.

— Уже скоро, — Лео поднимается, доходит до двери и сразу возвращается обратно. Когда опускается на колени, я замечаю, что на левом ему тяжело стоять, и он упирает его в скрученный валиком плед. — Я переживаю, что она зажмёт его, — говорит мне шёпотом.

— Что значит, зажмёт?

— Ей нужно будет тужиться в конце. Эта истерика может ей помешать, и если головка ребёнка останется в родовых путях слишком надолго, он задохнётся. Мы пытались её успокоить, вроде получалось, но чем ближе к родам, тем сильнее паника.

Я замечаю, что у Клэр немного трясутся руки. Руки — это важная часть тела. Руками мы познаём мир, ощупываем его углы. Руками ещё можно говорить, например, даже если не знаешь языка жестов. Я беру ладонь нашей страдалицы в свою и пытаюсь как можно ласковее погладить, но она тут же вырывает её обратно. Конечно! Я же в перчатках! Сдираю их и отшвыриваю в дальний угол кушетки

— Ты что делаешь? — возмущается Клэр.

— А какой в этом презервативе может быть контакт? Никакого. В конце концов, не я же роды принимать буду, а доктор вон…

Лео умудряется даже улыбнуться в этих крайне стрессовых обстоятельствах — ну хоть кому-то от меня польза.

Снова пытаюсь взять роженицу за руку, но ей не до меня — вцепившись пальцами в собственные колени, она уже буквально орёт и трясётся ещё сильнее.

— Минута! — восклицает Клэр.

— Началось, — шумно выдыхает Лео. — У тебя всё отлично, Париса! Всё хорошо, всё идёт как надо. Не паникуй, иначе навредишь ребёнку. Ты же хочешь здорового сына, верно? — приговаривает. — Сейчас будет потуга, лови её, и на выдохе выталкивай ребёнка, слышишь меня?

— Нет, — мотает головой. — Он неправильно лежит! Доктор сказал, он неправильно лежит!

— Когда это было? — теперь и в глазах Лео тревога, он нахмурен сильнее, чем раньше.

— Неделю назааад…

— Толкай его сейчас, Париса! Давай! — кричит ей Клэр.

— Нет! Он неправильно лежит! Он сам не выйдет!

— Париса, ребёнок повернулся. Он лежит правильно — головкой вперёд. Выталкивай его!

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю его.

— Лея! Не мешай ему! — кричит теперь на меня уже Клэр.

Лео протягивает руку к промежности Парисы.

— Что ты делаешь? — восклицаю.

— То, что должен, и что могу — придерживаю её, чтобы не было разрывов, — спокойно разъясняет.

— Каких ещё разрывов? — спрашиваю в шоке. — Она может порваться?

— Может, — тихонько отвечает и кивает головой. — А шить, как ты понимаешь, тут будет некому.

Я боюсь даже смотреть туда, где он что-то придерживает. Через короткое время Париса снова вопит, и ей снова приказывают тужиться, и она вроде как пытается, но без толку.

Лео нервно вытирает предплечьем свободной руки пот со лба:

— Париса, соберись! Головка идёт, говорю тебе, я вижу её! На следующей толкай, иначе задушишь его!

Когда время приходит, Париса опять не тужится.

— Париса! — орёт на неё Лео.

— Париса! — орёт на неё Клэр.

Но у Парисы в глазах безумие.

— А что если подтолкнуть его со стороны живота? — предлагаю им.

— Ни в коем случае! — резко одёргивает меня Клэр. — Можно травмировать обоих. Нас учили руки никуда не совать, только придерживать и ловить!

— Но у нас сейчас нет большого выбора, — чуть слышно возражает ей Лео. — Потихоньку, осторожно можно ей помочь.

На следующей потуге они снова хором орут ей «тужься», и она снова не слушает. Лео кладёт ладонь свободной руки поверх живота прямо под её грудью и, растопырив пальцы, аккуратно пытается подтолкнуть.

— Ну как? Проходит? — с надеждой в голосе спрашивает Клэр.

Он отрицательно мотает головой и кусает губы.

Я теряю терпение. Я теряю терпение, потому что эта дама меня бесит своими тупыми страхами. Хватаю её за плечи и начинаю трясти:

— Соберись, дура ты такая! Ребёнок застрял! В глаза смотри! В глаза мои смотри!

От нечеловеческого тона и громкости моего голоса мне жутковато самой, но странное дело — эта ненормальная смотрит, наконец, в мои глаза. И главное, слушает.

— Ты… делаешь… это… в третий раз. Твоё тело всё помнит и знает, ты просто ему помоги. Ты переспелое авокадо. Очень сильно переспелое. И тебе нужно вытолкнуть из себя косточку. Толкай! Толкай! Толкай!

Её тело сгибается сильнее, она зажмуривает глаза и, скорчив такую страшную рожу, которая и Спилбергу не приснится, больше не орёт.

— Молодец! — тут же восклицает Лео. — Толкай его, толкай! Вот так. Есть! Головка родилась и провернулась, Париса! На следующей будут плечики!

Буквально через полминуты Парису снова скрючивает, и через мгновение Лео держит в руках нечто… синего цвета, в слизи и с верёвочкой. И я узнаю младенца.

— О Боже! Спасибо тебе! — Клэр рыдает, заворачивая его в полотенце вместе с руками Лео.

— Лея! — тут же кричит. — Помоги мне!

— Чем?

— Бери вот эту штучку и откачай из ротика и носика слизь, — инструктирует.

— Давай-ка лучше сама, а я подержу его, — предлагаю ей.

— Оставьте его в покое и положите на живот матери! — командует «доктор».

И тут ребёнок громко и пронзительно вскрикивает. От этого крика, мне кажется, у всей команды акушеров обрушивается гора с плеч. Ребёнок кричит ещё и ещё, пока Клэр укладывает его Парисе на грудь.

Лео, тем временем, продолжает торчать у Парисы между ног.

— Что он там делает? — спрашиваю Клэр шёпотом.

— Ждёт, пока родится послед. Его вместе с ребёнком мы отдадим бригаде медиков в аэропорту — так гласит инструкция.

— Господи… как всё сложно.

— Не сложно, а отлично! — довольно сообщает Лео. — Кровотечения нет. Плацента целая. У тебя всё хорошо, Париса. Ты справилась!

И через мгновение с глубоким выдохом поднимается:

— И мы тоже…

А я думаю: кровотечения у пациентки нет, но рубашка доктора в крови. Не сильно, но в таком виде в салон… ему не стоит.

Лео словно читает мои мысли. Снимает перчатки и направляется к умывальнику в туалет — у стюардесс тут, оказывается, есть собственный.

— Лея, — зовёт меня. — Ты не могла бы принести мой свитер? Он в сумке… в багажном отсеке.

— Я знаю, принесу, — обещаю ему.