Глава двадцать третья. Расскажи!

— Расскажи, — прошу его.

— Что именно?

— Просто расскажи.

— Свет ночника в её комнате. Он был красноватый и, что самое странное, умиротворяющий. Я могу с полной уверенностью сказать, что во взрослой жизни ничто так на меня не действовало, как тот ночник. Иногда я возвращался поздно и никогда не включал свет на лестнице или даже в холле — брёл в темноте, пока его не увижу… и всякий раз это был момент близкий к эйфории. Когда Бусинка была маленькой, жена её приучила засыпать вместе, потом никак не могла отучить… И я всегда знал, что найду их там вместе — в тёплом мягком свете красного фонарика в детской.

— Мы делали ангелов на снегу, но подниматься не торопились, потому что по ночному небу необычно быстро неслись серо-жёлтые облака, и мы смотрели на них, любовались. А ещё помню верхушки громадных кедров — ветер был совсем небольшой, и они лениво так, плавно раскачивались из стороны в сторону, но делали это синхронно. Да, именно эта слаженность и слетающий снег завораживали. Мама сказала: “Запомни этот момент. Сохрани в памяти его красоту и безмятежность, запомни, что тебе всё ещё только шесть лет, но семь уже скоро. Запомни меня молодой, здоровой. Запомни этот день и вечер, когда мы вместе”. Потом она взяла меня за руку, и я помню, какой тёплой была её ладонь и пальцы, а мои были холодными. Как всегда. А ещё старинные фонари у нашего дома — укрытые снегом и обвешанные сосульками, они никогда ещё не выглядели такими загадочными, как в тот вечер. Я думаю, она тогда уже знала, что больна.

Лео поднимается, достаёт сумку, вынимает из неё портмоне, открывает его, находит потайной карман и выуживает из него маленький, многократно сложенный, как конверт, кусочек оранжевой бумаги. Даёт мне.

— Что это?

— Посмотри.

Я долго верчу в руках полученную ценность. Именно ценность — всё в конвертике говорит об этом: и крошечный белый голубь из пластика, приклеенный к уголку, за которым скрывается главное — послание, и само это послание: «I love you mom. You are the best».

— Это письмо не для тебя, — замечаю.

— Это письмо тому, кто больше заслуживал, — подняв брови, он улыбается с таким теплом, что я понимаю: улыбка адресована не мне.

— Это грустно, — говорю.

— … но не менее ценно.

— Это твоя дочь? — спрашиваю.

Лео молча кивает, и улыбка мгновенно слетает с его лица. Оно приобретает выражение некоторой болезненности, подавленности.

Я открываю было рот, чтобы задать рвущийся наружу вопрос “Расскажи, как это случилось?”, но Лео протягивает руку и аккуратно забирает свою “ценность”. То, с какой бережностью он упаковывает “письмо не себе” в крохотный пакетик и прячет в чёрном кожаном кармане своего портмоне, заставляет меня захлопнуть свой рот обратно. Он не будет говорить о дочери, это ясно. И я не хочу знать, как она умерла. Не хочу слышать о чистилище родительской боли и отчаяния, о потере веры и самих себя, о том, почему двое любящих перестали быть ими. И глядя на уже ставший привычным профиль Лео, я прекрасно понимаю, что он никогда не стал бы рассказывать. Я для него — случайный попутчик. Может быть, даже очень подходящий энергетически и духовно, способный обнаружить прочную связь и вызывать физическое влечение, но мой удел «временность». Его «настоящее» спрятано глубоко внутри.

— Давай поговорим о литературе? — предлагает мне, доливая вина.

— Давай.

— Что ты обычно читаешь? Твоя любимая книга?

— Муми-тролль.

— Знаю, — кивает. — Муми-папа, Муми-мама и сам Муми-тролль. Остальных не помню.

— Снифф и Снусмумрик ещё, — подсказываю. — Ты тоже читал в детстве про Муми-тролля?

— Тоже. Но не совсем в детстве.

— Неужели ты тот самый отец, который отбрасывает принесенную на дом работу, ленты в соцсетях и вечерние выпуски новостей для того, чтобы почитать ребёнку сказку на ночь?!

— Именно он, — улыбается.

— Невероятно. Кто бы мог подумать? Как непредсказуемы глубины человеческой личности…

— Правда?

— Да. Ты не похож на душевного парня.

— А на кого я похож?

— На Кая с осколком льда в сердце.

— Чёрт… а я надеялся на маленького принца.

— Нет, — качаю головой. — Без вариантов. Ты тот самый парень, рядом с которым трусы примерзают к телу. Прости, я поклялась: месяц только правды.

— Моя мать однажды сказала, что я должен стать чьей-то сбывшейся мечтой. При этом она не уточнила, чьей именно, но я как-то сразу понял, что все её наставления — это то, в чём провалился мой отец. Чин-чин?

— Чин-чин! Боже, это вино божественно! — не могу сдержать восторга.

— Да, я его распробовал с Джоанной — моей несостоявшейся соседкой, — снова подмигивает. — Так вот, моя мать уделяла много внимания деталям, и я могу сказать, что многие её слова и уроки были полезны, но о главном она всегда молчала.

— Что главное?

— Мой отец ей изменял. Хронически. Причём это не было связано с неукротимой природой или чем-то таким ещё обусловленным физиологией, он элементарно не считал себя обязанным хранить верность одной женщине. Именно это вбило клин между ними.

— Ты тоже его не любил?

— Любил, наверное. Номинально — как человека, причастного к моему рождению. Мы никогда не были отцом и сыном в лучшем понимании этого тандема. Я почти его не видел: он делал деньги, проводил время с друзьями, много путешествовал и где-то между поездками жил с другими женщинами. Мать переживала эти его “отъезды” тяжело. Слишком тяжело, чтобы достаточно хорошо скрывать — я ощущал её боль и обиду физически.

— Я бы ушла от него. После первого же раза. Говорят, если человек способен предать однажды, он повторит это снова. И снова. И снова.

— Врут. Подло врут. Я знаю случаи без повторений.

— Я твёрдо решила стать счастливой. Вот прямо постановила себе найти толкового мужика и завести семью: усыновить троих детей, собаку и кота.

— Почему усыновить?

— Мне сказали, я не могу иметь детей.

— Кто сказал?

— Врач.

— В чём причина?

— Давай лучше поговорим о чём-нибудь более интересном. Я вот всегда думаю, насколько способна быть хорошей женой? Ну там, рано вставать и готовить завтрак, за домом следить и всё такое. Мне это кажется такой занудной тягомотиной. Болотом таким…

— Я думаю, из тебя выйдет замечательная жена, — не без иронии сообщает мой сосед.

— Моя мама вставала в шесть утра чтобы приготовить нам завтрак. Она всерьёз готовила! Пекла панкейки, например, или пиццу, или жарила куриные наггетсы. Я никогда не задумывалась, что она делает это ради нас — встаёт раньше всех, недосыпает. Знаешь, когда поняла?

— Нет.

— Когда стала жить и работать одна. Я с таким трудом поднимаюсь на работу! Ощущаю себя неподъёмным грузом, и человечество ещё не изобрело такой кран, который мог бы справиться с моей проблемой.

— Просто ты классическая сова.

— Суть в том, что моя мать тоже была совой. Ну, по крайней мере, она никогда не ложилась раньше полуночи. И, тем не менее, у неё каким-то образом хватало сил быть лучшей женой и матерью. Давай серьёзно: как думаешь, получилась бы из меня со временем хорошая жена?

— Безусловно да. Ты станешь лучшей женой для своего мужа.

Я вдыхаю:

— Хотелось бы. Но верится с трудом. Я не представляю, как это — вставать, когда ещё темно, брести на кухню, готовить, потом домкратом вынимать детей из кровати, давать им еду, убирать за ними и при этом подгонять, чтобы не опоздали в школу. А ещё ведь нужно хорошо выглядеть! Мужу синяки под глазами и краснота от недосыпа и перенапряжения вряд ли понравятся. А главное готовить! Господи, как же я ненавижу готовить! Ты понимаешь, даже собаки не хотят жрать то, что я готовлю. Поверь, я делаю это не нарочно! Я стараюсь. Я очень стараюсь! Но редко что получается. Зато я гениальна в цифрах и алгоритмах: если когда-нибудь тебе потребуется оптимизировать налоги — обращайся. Лучше меня в этой сфере нет.

— Каждый человек в чём-нибудь уникален.

Лео улыбается. Похоже, что бы я ни говорила, он находит это забавным. Эта его улыбка, она немного свысока, но в ней много тепла. Достаточно, чтобы мне не хотелось на него злиться. Приподняв свои очки и почесав подушечкой большого пальца кожу под ними, Лео, всё так же улыбаясь, выдаёт лучшее, что мог бы выдать мужчина:

— Готовка давно уже не имеет значения. Мир не стоит на месте, всё меняется, в том числе и наши роли. Даже в парах. Ты удивишься, но никто из моих знакомых не ждёт от своих жён кулинарных шедевров — для этого есть рестораны. Да весь город ими забит! На любой вкус. Знаешь, чего ждёт современный мужчина от женщины?

— Ну давай, просвети. Очень интересно послушать информацию из первых рук.

— Не ёрничай! Сосредоточься. Первое и самое важное, что должно быть в женщине — это способность быть любовницей. Не округляй глаза. Спальня в доме — это как алтарь в церкви. Второе, женщина для мужчины — это, прежде всего, партнёр. Это тыл, который поможет восстановиться его войскам в случае поражения. Как правило, если мужчина достаточно умён, с первых слов, взглядов ему понятно, сможет ли женщина быть тылом или нет. Мы не так сильны, на самом деле, как хотим казаться. И поддержка для нас так же важна, чем секс. Вот они — твои два кита. Но если девушка превосходно готовит — это только бонус. Не более того.

— Очень многим бонусы помогают принять решение о покупке.

— Только глупцам. Разве тебе нужен глупец?

Лео снова наполняет наши бокалы, а мне уже очень хорошо. Очень-очень хорошо. Так хорошо, как никогда ещё не было. Мы приветствуем солнце — полностью убираем фиолетовый газ из нашего иллюминатора.

— Ты веришь в судьбу, Лео? Вот я, наверное, с этим вопросом ещё не определилась, но совершенно точно верю в грабли. Грабли — это такой стиль навигации собственной жизнью, когда индивидуум (преимущественно одинокий представитель женского пола) систематически совершает одни и те же ошибки и никогда на них не учится.

— В судьбу?

Лео делает глоток вина и прикрывает глаза.

— В этом что-то есть. Да, определённо, что-то есть. Иногда в жизни происходят вещи, которые никак не назовёшь случайными.

— Мне однажды сказали, что большинство людей способны по-настоящему любить только раз. С другими может быть интересно, иногда даже очень хорошо, к ним можно испытывать влечение — это чаще всего, но с ними никогда не будет единства. Единство — это когда вы близки даже в ссоре. В разлуке. В обиде — всё равно близки. Даже в ненависти. И, возможно, смерти тоже.

— Да, это так. По крайней мере, моя жизнь и мой жизненный опыт это доказывают.

— Лео, давай теперь рубрику «горькая правда»? Ну, это такая правда, когда самого себя жалко до слёз.

— Я не целовал женщину… очень давно, если не учитывать наше сегодняшнее рандеву.

— Ты повторяешься. Давай что-нибудь с самыми острыми шипами.

Лео снова доливает вина в наши бокалы. На этот раз не говорит чин-чин. Чуть наклоняется всем телом вперёд, уперев локти в колени, и смотрит на свои носки.

— Я совершил то, что не укладывается в головах нормальных людей. Нечто такое, чему не выписать прощения, потому что в известном человечеству списке проступков такой даже не значится. Но моя проблема в том, что оно мне нужно — это прощение. Как воздух. Шрамы на моём теле — это ничтожная фракция той боли, которую пришлось пережить ей. Нам обоим. Твоя очередь.

— Я всегда оказываюсь не «той самой». Я вечный second best. Я хочу, да я хочу, чтобы кто-то вот так же ждал моего звонка и прощения. Да! Пусть он меня обидит, но я буду для него той самой. Первой, а не второй.

И я не знаю, что это — вино, весь этот бесконечный день, стресс или впервые в жизни озвученная моя главная на жизнь обида, но мне вдруг становится до скулежа паршиво.

Лео, не меняя своей по-мужски страдальческой позы, поворачивает голову в мою сторону, и в его глазах непонимание. Его трагедия больнее — это читается в его глазах. Мои поражения на любовном поле брани — мелочи жизни.

— Иногда я спрашиваю себя: «Откуда в тебе вся эта дерзость, местами грубость, граничащая с хамством, стремление делать всё и всегда наперекор людям?» Мой психоаналитик считает, что это злость, и от неё необходимо избавляться, в первую очередь, ради самой себя. Но как ты от неё избавишься? Если она глобальна: на судьбу, события, людей, слепивших из искренней девчонки обозлённую на весь мир стерву? Иногда я возвращаюсь, опять становлюсь собой, чаще всего, когда снова чувствую, а чувствую, когда вспоминаю… как всё начиналось, как было. Страшно быть собой теперешней, противно, и хочется однажды уже вернуться навсегда!

— Ты не стерва, Лея… — только и успевает произнести.

Говорит что-то ещё, но я не слышу — срываюсь и бегу в туалет, со мной происходит ужасное, непривычное, давно забытое — слёзы.

Боже, нет, что это? Люди в кино так не плачут… Где мои огромные лирически красиво сползающие по щекам капли? Почему я издаю звуки, похожие на лай побитой собаки…

Туалет занят и я, как полоумная, начинаю долбить кулаком в дверь — никто и никогда ещё в моей жизни не видел моих слёз. Отец — ни разу. Те ублюдки, которые насиловали меня — ни одной капли. Тьяго — никогда.

Лео… Его массивная фигура рядом, и он обнимает меня, говорит, что плакать — это нормально и даже полезно, но дверь в туалет открывается, и я, как безумный дикий зверь, забиваюсь внутрь с одной только мыслью «Никто не видел моих слёз».

Но это неправда, Лео видел. Лео видел, и Лео видит сейчас, потому что я не знаю, какой силой нужно обладать, чтобы вытолкать моими руками эту глыбу из туалета.

Его руки такие сильные. На щеках щетина. Мне больно и мне… легче. Легче с каждым… он качает меня что ли? Похоже на то. Мы сидим прямо на унитазе, я у него на руках, и он меня качает, как ребёнка, как Париса качала своего Матиаса.

— Впервые я увидела их вместе на катке под Рождество… нам было по пятнадцать…, и я всё ещё была нормальным подростком. Человеком, имеющим ячейку в социуме. Он стоял на коленях в раздевалке и зашнуровывал её коньки. Она хохотала и гладила его по голове. У него были чудесные волосы — тёмные, густые волны. Все девчонки любили трепать его волосы и делали это, пока они официально не стали парой. Родители Тьяго иммигрировали из Бразилии, когда ему было семь лет, и у него навсегда остался едва заметный акцент. В этот акцент, в его волосы и улыбку была влюблена вся школа. Он не был одним из тех парней, за которыми тянется шлейф тестостерона, Тьяго был любимцем девочек и учителей. Он не снимал звёзд с учебного небосклона, но умел ладить с людьми, вернее, он очаровывал всех, всем нравился. Сколько уже я была в него влюблена? Пять лет? Да, пять. С самого первого моего дня в новой школе, когда он, единственный из всех, протянул мне руку и предложил дружбу. Она была тёплой… его рука. Они расстались, когда меня уже не было в школе — в двенадцатом классе. Она ушла, потому что Тьяго не был идеален. У Тьяго была зависимость. Он любил не только её, но и героин.

Лео теперь ещё и гладит меня по голове. И я не против.

— Не надо было пить столько вина… — умудряюсь выдавить между истеричными всхлипами.

— Это не вино, Лея. Боли нужен выход.

— Мы пересеклись, когда мне было двадцать два. Я как раз только — только выиграла суды — да, я же засудила государство, а ты как думал? Подала в суд на систему, и выиграла. У меня был только один вопрос: почему моя страна предусмотрела столько возможностей, грантов и других видов поддержки для тех, у кого она и так есть — семья, а я, человек улицы, не попадаю ни под одну программу, потому что работаю. А если не буду работать — вернусь на улицу. Как так? Я — тот, кого некому поддержать, учусь в кредит, а студенты с родителями получают гранты? Я подала на них в суд и выиграла…

— Ты молодец! — Лео посмеивается, но как-то горько.

— Да, в тот год я получила гранты сразу за несколько лет, выплатила часть кредита и переехала из социального мобильного домика в квартиру. Но самое первое, что я сделала — починила зубы. Хотя к тому моменту уже научилась мастерски прятать их отсутствие и даже говорить почти без дефектов. Никто не замечал… потом снова пришлось привыкать к зубам. Он сидел на набережной, и он был не в порядке. Я привела его домой, накормила. Мы поговорили, он сказал, что хочет бросить. Я сказала, что помогу. Мы прожили вместе два года. Тьяго ни разу не попытался бросить. И он выносил из дому всё, что можно было вынести ценного: героин — дорогое удовольствие для тех, кто ещё не готов гнить от метадона. Я устала…

Рыдания душат, всё, что было надёжно запечатано внутри, рвёт упаковку и выбрасывается наружу слезами, всхлипами.

— Я устала, Лео… устала от грязи и унижения, устала от бесконечного долбления в бетонную стену. Он приводил девушек… таких же, как сам. Не изменял, думаю, только потому, что был не в состоянии. Я сняла другую квартиру и ушла, платить за две мне было тяжело, но я платила, иначе ему пришлось бы бомжевать, а я этого не хотела. Не хотела ему своей доли. Когда поняла, что не тяну — один предмет в год — это не учёба, они часто меняют программу, и такими темпами я буду учиться всю жизнь — перестала оплачивать счета за его квартиру. Я сделала, как она — выбрала себя.

Я зажимаю глаза пальцами, ладонями, чтобы из них так не лилось.

— Лея… — он сглатывает тяжело, — ты не обязана была… В первую очередь ты в ответе за свою жизнь…

Но я слышу, слышу его неискренность. Он не сказал «мы» в ответе за свою жизнь. Он сказал «ты».

— Прошлой осенью в октябре… восемнадцатого октября в половине первого дня я вышла на обеденный перерыв. Мы как раз только переехали в новый офис в Газтауне, и я в не дождливые дни всегда выходила на побережье в Краб-парк чтобы съесть свой салат там. Уже возвращалась, когда увидела, как глубоко престарелый пенсионер в кепке и кремовом плаще тычет своей тростью в сидящего под стеной бомжа. Это была стена у подъезда к дому, то есть на некотором удалении от тротуара. Я хотела пройти мимо, потому что в планах было потратить оставшиеся десять минут перерыва на кофе в Тим Хортонсе, но что-то внутри такое тяжёлое… и непреодолимо сильное заставило меня подойти. Я сказала деду, чтобы не тыкал в человека своей палкой, что он такой же человек, как и все прочие. Дед фыркнул и ушёл, а бомж не двигался. Грязные волосы сосульками свисали над его склонённым лицом, руки в язвах лежали на коленях. Он выглядел так, словно спит. Но я зачем-то стала его будить. Толкала, пока не завалился набок, и тогда мне открылось его лицо…

Лео обнимает меня ещё крепче, и ещё сильнее раскачивает, но меня уже не сдержать.

— Он был мёртв, Лео. Он был мёртв уже не первый час и не первый день…

Открывается дверь, кто-то что-то говорит, но я не слышу, потому что напряжение в голове слишком сильно, слишком силён резонанс в сознании от того, чему я позволила выйти наружу. Как только удаётся хоть немного сконцентрироваться, слышу:

— Пять тысяч долларов чеком за пять минут уединения! — голос Лео.

— Почему не десять? — Клэр.

— Хорошо, я понял. Десять. Пять минут и выйдем.

— Две минуты и свой чек Вы отправляете голодным детям в Африке, — дверь захлопывается.

Мы снова наедине. Я считаю секунды, Лео продолжает меня качать, крепко сжимая руками.

— Жизнь иногда снимает с нас кожу. Но самое худшее — при этом она ждёт нашей реакции: депрессию, уныние, уход в себя, а если не дожидается — бьет ещё. И ещё. А ты зубами цепляешься за рассудок и заставляешь себя жить вопреки. Поднимаешься и всё равно прёшь вперёд, хоть на одной ноге, хоть ползком.

— Я виновата… я предала его. И никакая терапия тут мне не поможет.

— Нет, он предал себя сам.

— Самое страшное, я даже не была «той самой». Я всегда знала, что он продолжал любить её. Думаю, умирая, он видел её, не меня.

— У меня есть знакомый, у него с женой некоторое время были серьезные проблемы в отношениях. Довольно продолжительное время. Так вот это навсегда осталось на её лице: за те два или три года, пока они не могли найти дорогу друг к другу, у уголков её губ появились заломы. Глубокие. И хотя сейчас у них всё хорошо, даже очень хорошо, эта печать грусти навсегда осталась ему напоминанием. Ничто не проходит бесследно.

— Зачем ты мне это говоришь?

— У тебя таких заломов нет — красивое, ровное молодое лицо. Значит, этот парень при всём том, что он творил, не смог достать настолько глубоко. Понимаешь о чём я?

— Нет.

— Возможно, твой парень — это не тот человек, который для тебя. А твой мужчина все ещё ждёт тебя. Где-то. А то, что случилось с твоим парнем — это опыт. Бесценный опыт, необходимый для того, чтобы не наделать роковых ошибок в будущем и не потерять человека, который действительно твой.

— Ну ты загнул. Вот чтоб так всё вывернуть — это надо уметь. Да. Пошли уже, а то моя истерика тебя обанкротит!

— Это вряд ли… — смеётся.

— Тогда можно вопрос?

— Давай.

— Она красивая?

— Очень.

— Красивее меня?

— Тебе интересно моё мнение?

— Конечно! Мужчина, способный отвалить десять кусков за пару минут приватности, по определению авторитетен!

— Как раз наоборот, — смеётся, — моё мнение бессмысленно, потому что в нём нет, и не будет, объективности!

— Но…

— Но я могу совершенно искренне сознаться в том, что ты красива.

Я замираю, его руки обнимают плотнее:

— Ты женщина, которая влечёт… Моё мнение.

— Почему она? Почему из тысяч ты выбрал её?

— Бывают же такие лица, от которых ты не в состоянии оторвать глаз? Вроде бы и ничего особенного: красота присутствует, но не более чем в сотнях тысяч других лиц, ежедневно кишащих вокруг тебя в мегаполисе. Но вот именно у неё губы такой формы, что самым первым на ум приходит слово «чувственность». Именно в её глазах ты видишь историю, где главная роль почему-то отведена тебе. И сыграть её очень хочется. А любовь, это просто момент… момент такой: твои губы растягиваются против твоей воли — просто внутри вдруг появилось слишком много тепла, а она… она улыбается в ответ.

Лео умолкает на время, но не перестаёт раскачивать нас. И от этих банальных движений мне становится так легко… спокойно.

— Можно прожить с человеком годы и так и не узнать его, — признаётся со вздохом. — А можно едва встретиться, и понять, что на самом деле вы знакомы уже вечность.

— Как это? — играю в наивность.

— Очень просто: когда нет ни неловкости, ни неудобства, ни необходимости кого-то или что-то изображать. Ты — это ты — исключительное состояние внутреннего комфорта. Когда не нужно ни обдумывать слова, ни придумывать фразы, когда разговор тянется сам собой одной бесконечной мятной нитью. И в этой пряже из слов и мыслей тебе так спокойно и уютно, что ты не хочешь ничего больше.