Глава девятая. Мокрая

Странные хлюпающие звуки заставляют оторвать глаза от телефона — «орущий» арабский мальчик. Точнее, «оравший» — сейчас его рупор занят колой. Щёки наполнены газировкой, которую он не глотает, поскольку, очевидно, больше уже не может, подтёки на щеках и рубашке, в руках почти полная бутылка — видимо, не первая. Он останавливается напротив меня и смотрит в глаза. Я ему явно не нравлюсь. Чувствует, что это взаимно.

Мальчишка некоторое время мнётся, затем начинает понемногу выпускать колу изо рта. Она или же его слюна, или же и то и другое вместе взятое, пузырятся и стекают на пол. Присматриваюсь и вижу такие лужи не только напротив себя, а по всему ряду. Этот говнюк давно уже тут гадит. Парню на вид года четыре, но судя по тяжести идиотизма в поведении, не более двух: в руках его бутылка с колой, а в глазах скука.

Оборачиваюсь — мамаша кудахчет с остальными курицами, рада стараться, что дитё при деле, и плевать, чем именно развлекается.

— Мальчик! Перестань это делать! — беру на себя роль воспитателя.

Ноль эмоций.

— Слышишь, пацан? Я тебе говорю! Перестать это делать!

Некоторое время он смотрит на меня в упор своими чёрными пуговицами, обрамлёнными длиннющими ресницами, не моргая. Будто гипнотизирует. Затем припадает к бутылке и набирает полный рот.

Пока я изо всех сил стараюсь держать себя в руках, ребёнок подходит к стеклу прямо напротив меня и с характерным звуком опорожняет на него свой рот. Теперь кола с пузырями стекает по стеклу в самый низ на бортик, за него, под него, расползается в лужу.

Моё терпение лопается.

— Ну, ты нарвался, маленький говнюк!

Хватаю его за руку и тащу к мамаше:

— Извините, но пока вы тут треплетесь, ваш ребёнок изгадил пол зала!

Они реагируют на меня. Очень шумно и очень недружелюбно. Причём, собираясь лететь в Торонто, не произносят ни единого слова на английском. Типа не знают.

Я возвращаюсь на место, стараясь не смотреть на пол и на стекло — противно. Ищу, куда бы пересесть, но зал уже прилично заполнен, а там, где ещё не занято, везде размазана кола.

Пытаюсь отвлечься, проверяю телефон — ничего. И на зелёные холмы с ветряками уже не полюбуешься — на стекле сопли.

Не проходит и пяти минут, как пацан снова рядом. И на этот раз смотрит мне в глаза как-то по-взрослому. Я пятой точкой чувствую подвох и говорю ему по-хорошему:

— Лучше иди отсюда.

Никакой реакции.

— Если ещё раз плюнешь на пол, я сдам тебя дяде-полицейскому!

В этот момент в мою голову закрадываются сомнения в том, что пацан вообще меня понимает. Любой ребёнок отреагировал бы на слово «полицейский», а этот просто продолжает на меня пялиться.

И тут я чётко вижу, как в его глазах загорается и тревожно мигает огнями малолетний дьявол. Дальше немая сцена: он снова набирает полный рот колы, а я побольше воздуха в грудь, чтобы не взорваться, наблюдая, как её излишки стекают по его детской шее за шиворот.

— Только попробуй это сделать! — и вот теперь я угрожаю. Даже если он не знает языка, уже по одному моему тону это совершенно ясно.

— Гаданфар! — раздаётся на весь зал ожидания. И вот голову на отсечение даю, оно не было строгим или хотя бы упреждающим. Скорее ласково-нежным.

Под аккомпанемент зова матери Гаданфар смело и довольно резво совершает три шага в моём направлении (не прыгает, не скачет, а гордо шествует) и уже через четверть секунды всё содержимое его рта с феерическим свистом вылетает в мой фэйс.

Пожалуй, это апогей сегодняшнего дня, его кульминация. Мой личный катарсис, запланированный небесным сценаристом.

Подлетает мамаша:

— Ой, извините-простите, он не нарочно! Дети! Такие шалуны!

Я даже не пытаюсь размышлять, почему теперь она не только говорит по-английски, но и делает это без акцента, не соскальзываю в рассуждения о нациях и народностях, в вопросы культуры и воспитания и их корреляцию с уровнем жизни, закономерности и связи исторических событий. Я смиренно размышляю о том, что у меня ничего кроме того что на мне и сиреневых босоножек с бабочкой нет. Мне не во что переодеться.

Изучая в туалете нанесённый урон, я прихожу к выводу, что у мальчишки не рот, а резервуар. Пускание пузырей из колы, очевидно, его регулярное занятие, раз уж он умудрился уместить в свой детский рот такое количество жидкости. Кола везде — на моих волосах, футболке, под ней, под лифчиком и даже стекает по животу под юбку. С юбкой ситуация самая обнадёживающая — она сшита из нескольких слоёв фатина, так что хоть верхние и промокли, до нижних диверсия не добралась. Ну, хоть трусы сухие.

Первым делом я стягиваю с себя лифчик, полощу его под краном и уже хочу высушить феном, как вдруг выясняется, что он не работает — сломан. Я поднимаю глаза на потолок и со всей серьёзностью благодарю:

— Спасибо за воду в кране! Пожалуйста, прости мне все мои грехи и дай улететь домой. Я очень тебя прошу!

Лифчик удаётся немного просушить, покрутив им в воздухе — тут удача, он у меня тонкий, тоже из фатина. Вначале надеваю лифчик-пропеллер и только потом стягиваю с себя футболку — как чувствовала.

В отражении зеркала замечаю фигуру, не женскую. В туалетном освещении бликов на его очках почему-то нет, и мне отчётливо видно, как за доли секунды очень «мужской» взгляд успевает пробежаться по моей спине, переключиться на втиснутую в бюстгальтер грудь, живот, пусть и в отражении зеркала.

— Это туалетная комната только для дам! — рявкаю.

Он резко разворачивается полубоком и упирает взгляд в стену.

— Извините. Я не знаю, насколько это уместно… у меня есть футболка. Не новая, но чистая. Вот, возьмите, — протягивает пакет, стараясь не смотреть в мою сторону.

Я не двигаюсь.

— Она чистая, — повторяет.

— Спасибо, обойдусь, — прижимаю свою мокрую тряпочку к груди.

— Как хотите, — он, разумеется, не упрашивает. Сразу разворачивается и исчезает в проходе.

Руки застыли, забыв о движениях, призванных спасти блузку. Таращусь на себя в зеркало, и ничего не понимаю. Нет, жест доброй воли, проявленный снобом, впечатляет, конечно. Дело в другом. В моей голове завёлся червь, и случилось это ещё в том аэропорту, когда я впервые заприметила в толпе высокую холёную фигуру, и только теперь мозг сгенерировал точное, чёткое определение: «красивый мужик». Возникает желание прополоскать рот, что я и делаю: долго, с чувством, с особой тщательностью.

Потом снова смотрю на своё лицо и теперь уже начинаю жрать себя заживо. Причём пока ещё не за что-то конкретное, а за робкое понимание собственной, как всегда, поспешной глупости. Конкретное появляется позже, когда к коже мерзко прилипает холодная мокрая ткань блузки. Главное ведь в том, каков результат. А он каков?

Мне требуется время, чтобы выйти из укрытия. Люди провожают мою фигуру взглядами, особенно мужчины. Я стоически шагаю между рядами сидений и даже стараюсь улыбаться. Не всем, правда.

Как только приближаюсь к своему месту, мой мужик… ну, не мой, а просто единственный из всей толпы наименее чужой, машинально поднимает взгляд, и по выражению его лица, я понимаю, что снова где-то накосячила. Он больше не смотрит — вернулся к чтению — но мне никак не отделаться от печати неловкости в его взгляде.

Усаживаюсь в своё кресло. Снова смотрю на него — он привычным жестом проверяет экран телефона — там, как и прежде, ничего нет. Я вспоминаю о своём Лео и тоже проверяю свой — тоже ничего нет.

Разглядываю прямо перед собой подтёки колы на стекле, и только когда маленький монстр самодовольно и подчёркнуто неторопливо в очередной раз совершает свой обход, мне приходит в голову опустить глаза на собственную грудь.

И что же я вижу?

Нет, вопрос не в этом, а в том, почему же мои грёбаные глаза не увидели этого раньше? В туалете, когда минут десять минимум горестно пялились на отражение в зеркале? Что было в тот момент в моей голове, если я не заметила ЭТО? Или кто там был?

Инстинктивно обнимаю себя руками. Ну и, конечно, краснею: густо, жарко, неумолимо и до звона в ушах — весь чёртов аэропорт теперь в курсе, какого я цвета. И сосед в том числе.

Его футболка аккуратно запаяна в зиплок и лежит на нашем импровизированном столе рядом с коробкой печенья.

— Спасибо, — сообщаю, смахивая её.

В туалете я сперва вынимаю из сумки подводку и старательно рисую ею глаза. И даже не пытаюсь подвергать это анализу. Только восстановив красоту, решаюсь вытянуть футболку из пакета — от неё божественно пахнет… сексом. Мужчиной, я хотела сказать. Точнее, мужской туалетной водой — просто немыслимый, утончённый и бесспорно дорогущий запах. Ткань обнимает мои плечи, грудь, живот и спину так ласково, что от удовольствия я на мгновение даже прикрываю глаза. И плевать, что моя фигура в прямом смысле в ней утонула. Обычная белая мужская футболка с круглой горловиной безбожно мне велика, но глядя на собственное отражение в зеркале, я нахожу его… безупречным. Я в самом стильном подвенечном платье из возможных.

Так нравлюсь себе, что просто не в силах не улыбаться, возвращаясь обратно. Причём, очевидно, делаю это настолько заразительно, что Лео, подняв на меня глаза, расплывается тоже. Конечно, он тут же спешит скрыться в своём планшете, но удовольствие не спрячешь, если оно такое головокружительное, как я.

— Я подсушу свою футболку в самолёте и верну Вашу, — спешу его заверить. — Могу даже простирнуть. У них в бизнес-классе гель для рук очень пахучий.

— В этом нет необходимости. Можете оставить футболку себе.

Боже, какое великодушие… Я смотрю на него и теперь делаю это как-то иначе, чем прежде. Другими глазами, что ли. Конечно, он чувствует мой взгляд, бросает свой планшет и смотрит в ответ. На мгновение мне кажется, что мир заглох и чуточку стал ярче. А в небесной канцелярии включили музыку, что-то из романтики 90-х.

— У Вас… кровь! — вдруг выдаёт с некоторым волнением и поднятыми бровями.

— Где кровь?

— Вот здесь, — указывает на мою шею, — на затылке. Вы что, поскользнулись в том туалете и упали?

— Сами Вы поскользнулись в том туалете и упали! Это боевое ранение.

— О Боже! Неужели я всё-таки что-то пропустил? — восклицает.

Клянусь, он старается не улыбаться.

— Утром меня ограбили. Я, естественно, попыталась вернуть своё. Они, что вполне логично, не хотели отдавать. Это вот последствия. Мне не видно, иначе бы я отмыла.

— Вы рану-то хотя бы обработали?

— Чем?

— Антисептиком.

— Ослу понятно, что антисептиком. Я к тому, где Вы тут видите аптечку? Или хотя бы чемодан с моими вещами?

На этот раз ему не хочется веселиться. Он разворачивается ко мне спиной и роется в своей сумке. Через минуту в его руках бактерицидные салфетки, огромный пластырь вроде бандажа и флакон с неизвестным мне средством.

— Идёмте, — предлагает, — я обработаю.

— Вы шутите? Что ещё Вы возите с собой в той сумке?

— Только самое необходимое.

Он ведёт меня в мужской туалет, и мой рассудок не оказывает этому предводительству ни малейшего сопротивления. Есть во всём этом нечто… запретно-бунтарское. Оказывается, даже в туалете можно ощутить сладко-терпкий вкус эйфории.

Рядом с этой махиной я чувствую себя мухой — даже до плеча ему не достаю. И нет, это не были мои страдающие гормоны в самолёте, от него действительно веет жаром. И тем же самым парфюмом, как от его футболки, и таким исключительно мужским шлейфом, что я теряю всякую бдительность — он убирает мои волосы с шеи, и от прикосновения его пальцев к позвонкам всё моё тело пронизывает жаром. Странное дело, внутри так горячо, а кожу засыпало мурашками.

— Вам холодно? — сразу спрашивает. И лучше б он молчал, потому что вместе со словами меня обдало его дыханием… и чуть не опрокинуло.

— Да.

— У меня есть свитер. Если Вы не слишком зациклены на гигиене, то… можете взять.

— А Вы?

— Мне жарко.

Хоспади… Жарко ему! А я сейчас всё равно что в сауне, хоть и вспучило мне всю кожу, будто я голая посреди января в Монреале! Рудиментарный рефлекс, что б его!

— Много украли? — спрашивает.

Я отрицательно мотаю головой — говорить не хочется. Но неловкость молчания всё же заставляет ответить:

— Пятьдесят евро и карточки.

— Заблокировали?

— Конечно, — киваю. — Сразу же.

— Не двигайте головой. Ссадина довольно глубокая. Как приедете домой, сразу езжайте в больницу — тут, скорее всего, нужны швы.

Ага, как же, думаю. Сейчас почему-то очень хочется напомнить ему про мой чемодан, который на самом деле гораздо ценнее пяти тысяч, потому что в нём остались воспоминания, но его пальцы на моей шее, они такие… нежные… и осторожные, что я уже натуральный канадский гусь. Мои глаза закрываются сами. Целую вечность ко мне никто не прикасался вот так, как это делает он. Незнакомый мужик из очереди. Бесчувственный сноб, но однозначно не похотливый козёл.

— Извини за козла, — говорю ему. — Вырвалось.

— Принято, — сворачивает свой медпункт и уходит. Я смотрю ему вслед в таком отуплённом состоянии, что даже забываю сказать «спасибо», и уже в дверном проёме замечаю, как он едва ощутимо припадает на одну ногу. Некоторое время стою, не шевелясь. И не дыша. Зависла в нирване. Тепло так… и главное, не снаружи, а внутри.

Резко срываюсь и бегу за ним, нагоняю уже у крайних рядов зала ожидания, как раз в том месте, где обосновалось семейство малолетнего беспредельщика. Курицы пялятся на меня ошалевшими глазами, и не сразу, но до меня доходит — я только что вышла из мужского туалета и сделала это сразу после Лео. Нас не было около тридцати минут, а это два раза по пятнадцать… У меня частично мокрые волосы, потому что фельдшер оттирал с них салфетками кровь, и алые щёки. О густоте романтического тумана в моих глазах можно только догадываться. Осознав всё это, я улыбаюсь самым сытым своим удовлетворением, на какое способна, и показываю им большой палец. Боже, что тут начинается! Две из них хватают младших детей на руки, одна закрывает лицо концом чёрного платка, и кудахчут, кудахчут, кудахчут так, словно вот-вот хором снесут яйцо динозавра.

— Вот, возьмите, — Лео протягивает свой свитер, как только мы занимаем свои места.

И, не глядя, добавляет:

— Хотя бы просто накиньте на плечи.

— Мы даже не знакомы, — то ли вспоминаю сама, то ли напоминаю ему.

Он на мгновение отрывается от своего планшета, смотрит на меня и протягивает руку.

— Стой, — говорю. — Дай угадаю… Лео?

Он поджимает губы, стараясь не улыбаться слишком широко.

— Лео, — кивает.

И только я открываю рот, чтобы назвать своё имя, он ласково жмёт мою руку:

— Дай угадаю… Лея?

Откуда ему известно?

На несколько долгих и тягучих, как густой горный мёд, мгновений мы застываем, глядя друг другу в глаза, смакуя понимание, что вот уже несколько часов живём в одном мире. И, похоже, с каждой секундой он становится ярче.