Глава 33 – Плесень

Алина

«Ты меня игнорируешь?»

Это сообщение от Рафаэля прилетело после того, как он оставил на моем телефоне более десятка пропущенных звонков за последние сутки, а ответить ему я так и не решилась. Не знала, что сказать. Не понимала, как буду отмываться от всей этой черни, когда его мшисто-карие глаза заглянут в мою душу и все поймут.

Губы его скривятся. Брови разочарованно приподнимутся. Прозвучит усталый вздох, в котором я услышу, как ставится на мне крест, ведь яблоко от яблони недалеко падает.

Да и я слишком хорошо выучила эту реакцию нормальных людей на перлы моей семьи, которую я себе даже не выбирала. С самого детства на меня смотрели с жалостью, граничащую с брезгливостью. Да и что может быть ужаснее, когда тебе уже пророчат будущее, основываясь только на том, что матери я оказалась не нужна, а отцу так и подавно?

«Прости, дел невпроворот».

Я отвечаю Аммо, кусая губы почти до крови, пока сердце пытается самоубиться об ребра, а пальцы сводит болезненным тремором. Я ненавижу врать. Я не перевариваю лжецов. Но стыд выворачивает мою душу наизнанку и заставляет прятать голову в песок.

Меня тут нет.

Это не я.

Это не про меня...

«Ясно».

Этот ответ как отравленный дротик вонзается мне прямо в мозг, запуская термоядерную реакцию, которая буквально выкручивает мне суставы, заставляя оправдываться на пустом месте.

Я: «В воскресенье я улетаю в Москву на конкурс артистов балета».

Он: «Я знаю».

Я: «У меня с утра и до вечера прогоны. Для меня важно, чтобы все было идеально. Понимаешь?».

Он: «Понимаю».

Больше Рафаэль ничего не пишет, а я отчего-то снова бегу под свою лестницу и даю волю слезам. А в них все: отчаяние, боль, страх, стыд. Последнее жалит сильнее всего. Невыносимо представить глаза Гофман, если все сложится по самому негативному сценарию, и я не смогу вернуть балетную пачку. Дочка алкаша, которая профукала ее подарок, зная, что отец может пойти на крайние меры, когда загорятся трубы. Даже украсть у дочери мечту — плевое дело.

Да и ему, по правде сказать, на меня до лампочки. Мы ведь ненастоящие родственники. Насильно мил не будешь. Этот монстр же сам сказал, что не постесняется пойти и дальше, если то ему приспичит — он продаст и меня в придачу к пачке. Теперь я в этом даже не сомневалась...

Но верила в то, что Антон поможет. А дальше я вернусь и сразу же съеду от отца. Возможно, сначала это будет какая-то малюсенькая комнатка в общежитии или что-то типа того. А потом видно будет. Главное, работать и учиться не покладая рук и все у меня получится.

Терпение и труд — вот два кита, на которых все еще держалась моя жизнь.

— Подвезти тебя до дома? — позади меня уже в конце учебного дня материализовался Прохоров, чем не хило так меня напугал.

— Господи, — подскочила я на месте.

— Да или нет?

— Я могу добраться на автобусе, Тош.

— Я настаиваю, — посмотрел куда-то за мою спину парень, прищурившись и улыбаясь от уха до уха.

Обернулась вслед за ним и увидела, что на парковке стоит Рафаэль, переговариваясь с каким-то незнакомым мне парнем, который с восторгом ходил вокруг его хищной тачки, пожирая ее глазами.

— Хорошо, — кивнула я, нервно облизываясь, — только к Гофман быстро забегу. Подожди меня здесь.

Это было вранье. Бессовестное и наглое, но я взлетела по лестнице на второй этаж, а затем достала телефон и написало Аммо сообщение, наблюдая в окно за тем, как он всматривается в учащихся Академии, спускающихся по ступенькам крыльца и торопящихся домой. Его глаза искали меня, а мне было невыносимо дышать, глядя на него в эту самую минуту.

Будто бы я его предавала. Будто бы между нами было что-то, что я вознамерилась разрушить или сжечь дотла. Будто бы я навсегда закрывала между нами дверь.

«Буду репетировать до глубокого вечера», — написала я ему, а затем затаила дыхание, когда увидела, как он читает мое сообщение, как кивает сам себе, а затем отвечает мне: «ок», садится за руль и уезжает, пока мои колени подкашиваются, а я сама падаю на скамейку и зажимаю ладонями рот, не в силах куда-либо идти и что-либо делать.

Но надо.

Словно марионетка бреду назад. Неживой, деревянной куклой на шарнирных ногах дохожу на машины Прохорова и сажусь в нее, чувствуя себя здесь до такой степени неуютно, что меня передергивает. Еду, слушая трескотню парня и не понимая ни слова из того, что рождает его мозг. Просто смотрю прямо перед собой, изредка киваю и улыбаюсь, надеясь, что к месту.

Так проходят бесконечно долгие минуты, и двигатель наконец-то глохнет в стороне от моего подъезда. Ладонь Прохорова ложится мне на колено и чуть съезжает вверх, сминая подол юбки.

— Я с ума от тебя схожу, Алинка.

— Тош, — аккуратно, но настойчиво убираю я его руку, хотя мне неожиданно хочется отшвырнуть ее от себя, словно ядовитую змею.

— Я тороплюсь?

— Да.

— Но у меня есть шанс, скажи? — он подается ближе, и я чувствую мятно-лимонный запах леденцов.

— Да, — выдавливаю я из себя, а затем мысленно бью себя по затылку.

Хэй, тупая гусыня, парень твоей мечты признался в том, что наконец-то заметил тебя. Чего ты теряешься? Чего мямлишь рядом с ним, словно неживая? Зачем думаешь о другом, который лишь играет с тобой в глупую игру, цель которой уже давно достигнута.

Что еще тебе нужно?

Антон тянется ко мне, его губы все ближе и ближе, а меня начинает немного подташнивать от волнения. Я же ждала этой минуты и нашего поцелуя столько времени, а теперь форменно робею, что у меня не получится. Ведь так?

Мы почти рядом. Я уже чувствую, как колышется выбившиеся из резинки прядки волос от дыхания Прохорова. Как бьет по рецепторам его резковатый парфюм и жар тела. Как его руки ползут по моей шее, а большие пальцы очерчивают контур лица и скул.

Я прикрываю глаза.

Я задыхаюсь.

Я не хочу!

— Тош...

Отшатываюсь, когда парень резко подается ближе. Его рот мажет по моей щеке, когда я отворачиваюсь, но он еще сильнее прижимает меня, силой пытается развернуться к себе, чтобы впиться в губы, а я захожусь в панике.

Потому что не готова!

Не сейчас!

Не здесь!

— Что не так? — шипит Прохоров, а я почти что плачу, не понимая своих реакций, но они растерзывают меня на куски.

— Все так, — срывается шепот с моих лживых губ, — все так, просто...

Просто мне нужны деньги, а не вот это вот все!

— Мы столько лет с тобой знакомы, Алинка, — пальцы Антона вырисовывают замысловатые вензеля на моей шее, крадутся выше, зарываются в волосы, чуть дергая за прядки. — Это вполне себе закономерно, что я, в конце концов, вляпался в тебя. С тобой случится то же самое, поверь мне, а потому тебе не обязательно сейчас идти домой. Мы могли бы побыть вместе, сходить куда-то поужинать, а потом посмотреть фильм в моей городской квартире. Сейчас там никого нет, и нам никто не помешает. Что скажешь?

Боже, что он несет?

Звонок мобильного разрывает напряжение между нами. Выдергиваю гаджет из заднего кармана джинсов и, не глядя на экран, принимаю звонок.

— Да?

— Ты где шляешься так поздно? Дома жрать нечего!

— Сейчас буду, — отвечаю я, радуясь, что громкость на стареньком допотопном телефоне у меня давно уже неважная, и Антон не смог бы услышать явно пьяные, неразборчивые претензии отца.

— Мне пора, Тош, — я рвусь из машины, но двери заперты. Перевожу умоляющий взгляд на парня, но тот только сканирует меня пристально и изучающе.

— Что ж, тогда до завтра, Алина?

— До завтра, — киваю я, слыша долгожданный звук открывания дверей. Дергаю ручку и пулей лечу домой, где даже злой отец не кажется таким страшным, когда орет и прописывает мне смачный подзатыльник, требуя, чтобы именно я озаботилась покупкой продуктов к ужину.

А я делаю все на автопилоте, ни жива, ни мертва оттого, что наговорил мне Прохоров. Что он имел в виду? Неужели всего лишь за «тридцать сребреников» решил, что я пойду с ним куда угодно и сделаю, что угодно? Продам свою благосклонность? Позволю ему все, взамен на помощь?

Или зло, в котором я варилась с самого детства, окончательно промыло мне мозги до такой степени, что белое кажется черным?

Ночь почти не спала. Крутилась. Перебирала в голове слова и интонации Антона. Корила себя, что не пошла с просьбой о помощи сразу к Адриане или, на худой конец, к Гофман, посыпая голову пеплом и признаваясь в том, что наделала. Что сама принесла на блюдечке с голубой каемочкой алкоголику со стажем дорогостоящую вещь, которую он, не задумываясь, тут же сдал в ломбард.

Трусиха!

Утро мудренее не стало.

А в стенах Академии я все никак не могла выловить Антона, чтобы наконец-то получить деньги, которые были нужны мне позарез, зато встретила Гофман и снова навалила ей отборной лжи, что пачка села на меня как влитая и ничего не нужно править.

К концу дня, после бесплодных попыток пересечься с Прохоровым, я все-таки набрала его и, кажется, бесконечно долго слушала в трубке протяжные гудки, которые снова и снова остались без ответа.

Спустя полчаса прилетело сообщение:

«Я обязательно наберу тебя чуть позже. Не волнуйся, я все помню и все сделаю для тебя».

Выдохнула и принялась ждать, скидывая входящий от Аммо и игнорируя сообщение от него же с единственным знаком вопроса. Надо было как-то сказать, что игра между нами подошла к финалу, но меня трясло, стоило только подумать, что я в действительности делаю это.

А затем наступило девять вечера. На улице стемнело, в окнах зажглись огни, а я так и осталась сидеть на скамейке у собственного подъезда, боясь зайти в дом, так как отец снова нажрался в хлам, слушая на всю катушку «Странные танцы» на репите. И все ждала, когда же мне позвонит или напишет Антон.

И он объявился. Прислал какой-то адрес, вводя меня в абсолютное непонимание происходящего.

Я: «Что это?»

Антон: «Адрес городской квартиры».

Я: «А ты можешь просто перевести мне деньги на карту?».

Антон: «Нет».

Я: «Что это значит?»

Антон: «Я готов делать для тебя все, Алина. А на что ты готова для меня?»

Пальцы дрогнули. Телефон выпал из рук и с глухим стуком врезался в асфальт. А я закрыла лицо ладонями и разрыдалась навзрыд. Хрипела, кусая губы до крови, и понимала — это станция конечная, и название ей «Дно».

Я чувствовала, как будто в мое сердце воткнули тысячи острых игл. Это откровенное предательство некогда лучшего друга и любимого человека, которого я сама же и возвела на пьедестал, фактически разорвало мою душу на части, оставляя после себя лишь ледяную пустоту. И теперь боль, словно тень, окутывала мысли и чувства, разъедая их изнутри, не позволяя дышать. В этой страшной точке невозврата мне казалось, что мир потерял свои краски и звуки, оставив меня наедине с невыносимой тяжестью полнейшего разочарования. С каждой новой слезой я понимала это — что уже никогда не смогу даже наше прошлое вспоминать с улыбкой.

Потому что то, что сейчас пытался провернуть со мной Прохоров, нельзя было назвать проявлением любови или заботы. Разве что только о себе любимом. А в остальном столько грязи было в его этой ужасающей «помощи», что волосы на голове шевелились.

Розовые очки наконец-то дали трещину.

Антон, как же ты мог?

Правильно говорят, что от любви до ненависти всего лишь один шаг, и Прохоров сам принудил меня его сделать. А теперь, в конце этого пути я четко понимала, что ничего не было. Да и не любовь это была вовсе. Это была всего лишь плесень, которая принялась паразитировать на моем сердце, отравляя мозг и заставляя принимать отраву за нежные чувства.

Как банально, а ведь Аммо меня предупреждал. Почему же я ему не поверила? Единственному человеку, который никогда мне не врал и всегда был прав. Не ошибся и в этом раз.

Но окончательно меня сломала даже не обида на Антона, что он оказался под завязку заполнен не человеческими качествами, а перебродившим дерьмом, а то, сколько я сделала, чтобы быть с ним рядом, но все мои усилия оказались напрасны.

И я не понимала, куда теперь бежать, что делать и как быть? И каким образом успокаивать себя, вот эту истерику, что била меня раскаленными металлическими прутьями, оставляя в душе и на сердце кровоточащие рубцы, которые, кто-то невидимый, обильно посыпал солью.

Все рухнуло. Просто все...

Это ведь так невыносимо мучительно, хоронить свои мечты.

И пока я глотала слезы и задыхалась от отчаяния, мой телефон все продолжал и продолжал звонить, лежа разбитым экраном вниз на щербатом асфальте. Наверное, Прохоров все еще не оставлял надежд окончательно втоптать в грязь мою гордость.

А я думала, мы близки. Оказалось, нет. Один заложил мою мечту в ломбард ради выпивки, а второй решил за ее выкуп потребовать расстаться с честью, чтобы потешить свою собственную. Хотя и сомнительно, что у Антона она в принципе есть...

Где-то, почти рядом со мной со свистом заскрипели тормоза. Двигатель заглох и с силой хлопнула дверь. Но мне было все равно на то, что происходит вокруг. Я вся захлебнулась в своем болезненном разочаровании.

И в шоке оттого, что и так бывает.

Тяжелые, торопливые шаги приблизились вплотную, а я почти вжалась в скамейку, пряча заплаканное лицо за воротом свитера. Дернулась магнитная дверь в подъезд, но с петель не сорвалась.

Послышалось тихое чертыхание. Снова завозился на асфальте мой телефон.

И злой, но знакомый голос, приправленный отборной нецензурной бранью, разорвал темноту и тишину вечера.

— Да возьми же ты трубку, черт тебя дери!

Словно с ноги в солнечное сплетение.

Хрясь — и протяжный всхлип вырвался из меня, а затем и новый поток боли слезами хлынул по щекам. Теперь сомнительно, что когда-нибудь оклемаюсь.

— Наполеон, это ты? — Рафаэль шагнул ближе, в темноту скамейки и дернул меня за руку, но я только отрицательно затрясла головой.

Зачем он приехал?

Зачем смотрит на меня вот такую переломанную и выпотрошенную?

Зачем пачкается в той грязи, что я сама бесперспективно барахтаюсь?

— Нет, нет, нет..., — хрипло шептала я, захлебываясь плачем.

— Кто? Кто посмел, Наполеон?

— Нет, нет, нет...

— Это Прохоров, да? Что он сделал? Я ему все зубы выставлю!

— Нет! Не надо!

А про себя: «не пачкайся, ты этого не достоин!».

— Тогда говори! Кого нужно убить, чтобы ты опять улыбалась? — с силой встряхнул он меня так, что я аж зубами клацнула, но тут же затихла, канув на самое дно своего иллюзорного мира.

Жалобно заскулила, закрыла лицо ладошками, но ни слова больше не выдавила из себя. Не смогла. А через секунду снова зарыдала, чувствуя, как меня прижали к горячей, пахнущей дымом и морем, груди. И нежно гладили по голове и спине, пока я пыталась выплакать всю свою боль.

— Почему, Наполеон? — спросил Рафаэль спустя, казалось бы, вечность.

— Мне стыдно, — едва ли слышно прошептала я и снова скуксилась, страшась того, что этот парень как-то пронюхает про все мое грязное и вонючее белье. А затем уйдет.

Навсегда!

Почему-то это перспектива пугала меня больше всего. Я могла позволить себе потерять отца, Антона, шансы на светлое будущее в балете. Но только не его.

Пожалуйста, не надо...

— Сдурела совсем? — еще одна встряска, но лучше так, чем говорить правду. — Ты можешь стесняться кого угодно, но только не меня! Поняла?

Конечно, ведь ему будет все равно. Как логично, не правда ли?

— Алина! — зарычал Рафаэль на меня как дикий зверь. — Рот открыла и начала произносить звуки! В любом случае мы с места не сдвинемся, пока ты не скажешь мне, что происходит.

И я начала лопотать бессвязную, но поданную под соусом изо лжи, притянутую за уши правду. Еще даже не понимая, что закапываю себя еще глубже, чем оно есть на самом деле. Заикаясь, сбиваясь и всхлипывая, я делала это сама, не упоминая ни слова про Прохорова.

Он был тварью, но я не хотела, чтобы Аммо пачкал об него марался. Ни за что!

— Гофман... ну, моя наставница, она... она подарила мне балетную пачку ручной работы. Ужасно... ужасно дорогую. А отец, он... его... его сократили на предприятии и... боже... и он заложил в ломбард этот подарок. Он обещал выкупить его сегодня, но не смог... потому что... потому что, его не приняли на новое место... отказали, понимаешь?

Я затихла и снова заскулила, ненавидя себя так, что хотелось собственноручно врезать себе по лживой морде. А Рафаэль меж тем молчал и просто смотрел на меня, а мне мерещилась в его глазах брезгливость.

Это конец!

— И это все? — нахмурившись, спросил парень.

— Что? — вздрогнула я.

— Весь сыр-бор из-за балетной пачки?

— Сыр-бор? — пролепетала я, не понимая, почему он так спокоен.

— Где она сейчас?

— В ломбарде, — сипло прохрипела я.

— А ломбард где?

— Тут... недалеко.

— Круглосуточный?

— Угу.

— Тогда поехали, выкупим твою пачку.

— Но... Рафаэль, она очень дорогая. А я отдать смогу не сразу. Возможно, со временем только и по частям.

— Что ты мне отдашь? — скривился Аммо.

— Как что? Де-деньги за выкуп.

— Так, давай-ка в машину прыгай и говори, где там твой ломбард. И кончай реветь, вон нос уже покраснел, и глаза опухли. Сейчас от слез еще и голова разболится, будешь, как призрак оперы, бродить всю ночь, а у тебя самолет утром.

— Раф..., — снова всхлипнула я, не в силах бороться с внутренней бурей.

— Алина, шевели колготками.

Я рухнула в салон и снова расплакалась. Уже даже не зная отчего: горя или облегчения, а еще радости, что Рафаэль не ушел, а зачем-то принялся мне помогать. Он как солнышко, ворвался в мою, утопающую во тьме, жизнь и осветил ее своим светом, прогоняя злых чудовищ, притаившихся по углам.

И он снова держал меня в своих пахнущих морем объятиях, пока я не успокоилась. А затем заставил попить воды, чтобы хоть немного избавиться от трясучки и судорожных всхлипов.

— Ты поэтому от меня все эти дни, как от прокаженного бегала?

— Угу, — кивнула я, уже не видя смысла дальше скрывать очевидное.

— Дурочка, — беззлобно выдохнул он и потрепал меня по макушке.

Спустя пять минут мы добрались до злосчастного ломбарда, куда Аммо пошел один. Через еще две вышел, неся в руках мою балетную пачку и, подаренного им, медведя, за которого мне и слова не сказал. Просто усадил его на заднее сидение, а коробку с нарядом всучил мне в руки.

Через секунду я снова плакала, но уже от безмерного и неописуемого облегчения. А Аммо снова меня успокаивал, баюкая в своих руках.

— Можно я утром тебя до аэропорта подкину? — уже стоя у моего подъезда, спросил парень.

— Гофман обещала приехать, — произнесла я, физически ощущая себя плохо оттого, что ему отказывала.

— Гофман — это святое.

— Прости, — смутившись, отвернулась я и глянула на свои темные окна и умоляя мироздание о том, чтобы все это было не напрасно. Чтобы отец спал пьяный и не захотел снова за три копейки сдать в ломбард мои мечты.

— А теперь беги, плакса. Умойся ледяной водой, выпей обезболивающее и немедленно заваливайся спать.

— Хорошо.

— И вот, еще что, — притормозил меня Аммо, когда я уже открыла дверцу и опустила одну ногу на асфальт, хотя уходить мне до ломоты в костях не хотелось. Вот бы просидеть в его машине до утра, просто говорить, просто слушать его голос и вдыхать пряный аромат, окружающий этого парня.

— Да?

— Обещай мне, что больше никогда не будешь плакать из-за вещей. Они — не главное в жизни. А люди, которые верят в тебя и твой талант, всегда поймут и встанут на твою сторону, какой бы ужасной она тебе ни казалась. Потому что ты важнее всего.

— Но...

— Обещай, Наполеон.

— Обещаю, — кивнула я, с дрожащим подбородком, а затем сама к нему кинулась и крепко обняла, не понимая, чтобы я делала без этого парня. Трескалась и разбивалась — вот, чтобы я делала.

А с ним я снова живая...

— Беги теперь, — первым отстранился он, а я сникла.

— Я... ладно.

— Скоро увидимся, — он улыбнулся, а я подумала, что неделя — это совсем нескоро.

Это почти вечность, которую я проведу вдали от его поддержки. Тяжело. Пугающе невыносимо. Но я ведь ему обещала, что все сделаю, как надо. А потом кивнула и наконец-то покинула салон автомобиля. Зашла в прокуренный подъезд, поднялась на свой этаж и переступила порог пустой квартиры.

Отца не было.

Выдохнула до утра. Но уже перед тем, как погрузиться в сон, получила такое нужное мне:

«Спокойной ночи, Наполеон».