Глава 44 – Обратный отсчет

Рафаэль

— Когда его задержали? Где? — я слышу голос матери словно из-под толщи океанских глубин. Он неразборчивый и зыбкий, но глушит меня не хуже сирены, ввинчивающейся прямо в мозг.

Не хочу это все. Хочу тишину, а в ней лишь звон стекла в моей распухшей от боли голове. Это разлетались осколки разбившихся в дребезги сокровенных желаний, которым так и не суждено было сбыться.

Я сам их разнес на куски.

Лучше бы сказал все, а не мелочно струсил. Без надежды на ответные чувства, да! Но просто, чтобы Бойко знала — это была не игра. Я любил. Я люблю. Я буду любить ее вечно.

Жалкий трус!

Я думал только о себе, преследуя одну-единственную цель: врать, лишь бы продлить эту лживую агонию, где мы еще вместе, пусть и призрачно.

Не успел. А теперь нет больше ничего. Даже надежды не осталось. Все умерло, на связи барахтался лишь едва живой, пульсирующий, воспаленный мозг, который в ступоре и на дикой панике снова и снова транслировал мне кадры того, как эпически расхерачили мне сердце.

Ты!

Ей!

Не нужен!

Точка.

Занавес.

Но кто-то за кадром орет, разрывая глотку:

— Камера! Мотор! Пусть мучается дальше...

Ах, спасибо! Спасибо! Это все мне? Какое отборно битое стекло. М-м-м, мое любимое...

— Очевидцы пожаловались. Увидели, что едва ли стоящих на ногах парень приехал в местный магазин за продолжением. Закупился и снова в путь, хорошо хоть ехать дальше ума не хватило. Патруль его и принял прямо там, сидящим в машине. Считайте с поличным, Роза Львовна. Одно хорошо — поселок, камер нет.

— А он что не сказал кто такой и чей сын? — возмущенно сопела мать где-то уже совсем близко от меня.

— Так он лыком не вяжет.

— Господи, какой позор!

— Мы замнем дело, не волнуйтесь. В рапортах ни слова не будет.

— Еще бы было. Да я вас придушу тут всех! — бушевала мать, затем вдруг на минуту стихла и вновь разразилась воплями. — Так, секундочку! А это что такое?

— Так оказал сопротивление при задержании, Роза Львовна, пришлось чуть сломать.

Чуть сломать? Очень смешно! Прямо обхохочешься. Как можно сломать то, что уже сломано? Чуть, не чуть — плевать. Я в мясо, господа! Я чертов мешок с раскрошенными костями!

Улыбаюсь, качая сумбурно головой, тяну руку и дотрагиваюсь пальцами до нижней губы. Пытаюсь сфокусировать взгляд на кровавых отпечатках. Вот черт! Надо было сильнее бить. Может, повторим, а? Ну, пожалуйста! Мне нужно как-то заглушить эту бесконечную свербёжку за ребрами.

— Рафаэль? — это мать трясет мое плечо, чуть тянет на себя. Тормошит. Бесит.

— Что? — плавающим взглядом веду перед собой, замечая мутные образы, но отказываюсь их хоть сколько-то интерпретировать во что-то удобоваримое.

Вот эта размазанная клякса и есть моя мать? Ну, ок.

— Домой надо, сын.

— Кому надо? — шепчу я, но, кажется, получается какая-то неразборчивая бурда.

— Тебе надо.

— Тебе надо, да, — скалюсь я и отворачиваюсь.

Мне плохо. Мне плохо. Мне плохо!

— Парни, помогите до машины его довести. Давайте, живо.

Я не сопротивляюсь. Смысл? Какая разница, где будет подыхать моя душа?

Спустя минут пять обнаруживаю себя у матери в тачке на переднем сидении. Она упорно тычет мне в лицо холодной минералкой и продолжает читать мне нотации, смысла которых я совсем не понимаю. Да и не хочу.

— Пей! — командует она жестко.

— Я уже напился, мам. Ты что не видишь? — неожиданно срывают в ржач, словно душевнобольной, но тут же затихаю, выхватив почти невыносимую вспышку боли во всем теле.

Это отчаяние. Это безнадега. Это конец!

— Вот! А я говорила тебе! Говорила!

— Говорливая ты наша, — бурчу я, а затем шлепаю себя по карманам. Нахожу пачку в джинсах и достаю отраву. Чиркаю зажигалкой, но пальцы не слушаются.

Неудачник!

— Ты охренел?

— Не ори, мам. Подсоби лучше, м-м!

Тачка резко по тормозам. Я бьюсь лбом о приборную панель. Мычу невнятно. Снова начинаю смеяться, радуясь хрен пойми чему. Наверное, тому, что я идиот!

— Весь в отца!

— Странно было, если бы в соседа, да?

— Что ты сказал?

— Я повторно столько слов разом не выговорю, мам. Уж не обессудь, — икаю, снова смеюсь, пытаюсь отыскать зажигалку в ногах, но тщетно.

Куда мне, если я сейчас не способен отыскать даже собственные мозги?

— Рафаэль, да что с тобой такое? — бьет она ладонями по рулю, но я вдруг теряю нить разговора, не понимая совершенно, что от меня хотят.

— Просто отвези меня домой, раз уж ты здесь, ладно?

И затихаю, упорно высматривая в почти беспроглядной темноте за окном хоть какой-то луч надежды для себя и собственного разбитого сердца. Оно больше не стучит. Лишь воет. И скулит.

Мать что-то еще говорит бесконечно за кадром, а затем картинка перед моими глазами окончательно схлопывается и тухнет. Но не чтобы спасти от уродливой, покрытой волдырями и кровоточащими ранами действительности, а чтобы погрузить в кошмар еще глубже. И там, сновидения резвятся вдоволь, гипертрофируя все мои страхи и пропуская их через искажающие фильтры.

Просыпаюсь словно бы всего через минуту. В голове стучит молотом по наковальне. Во рту знатно высрались кошки.

— Какого черта? — хриплю я, хватаясь за черепушку. Это мать беспардонно заперлась ко мне в комнату и резко одернула тяжелые светонепроницаемые портьеры в стороны. За окном ярко вспыхнуло уже весеннее солнце, обещая новую жизнь, которой у меня не будет.

— Проснись и пой! — деловито процедила мать и направилась ко мне, где мое бренное тело все так же в одежде возлежало на заправленной постели.

Как я вчера сюда добрался? Без понятия вообще.

— Уйди, — прохрипел я и накрылся подушкой, отчетливо ловя панические атаки и задыхаясь, при одном лишь воспоминании вчерашнего дня.

Как заработать амнезию? Обо что и с какой силой надо приложиться башкой, чтобы навсегда забыть этот ад, а? Ну же! Какой толк от долбанутой школы, если она не дает дельных советов? Какая польза от современной медицины, если она не лечит главное — разбитое сердце? Какой смысл просыпаться и смотреть на солнце, если ближайшие лет сто мне хочется провести в спячке?

— Выпей, — лупит мать меня по плечу и дергает на себя подушку. В руке ее стакан с шипящей таблеткой.

— Она не поможет, — ворчу я и снова прячусь от всего и всех.

Мутит. Тошнит. От самого себя в первую очередь.

— Тебе пора бы уже заканчивать корчить из себя умирающего лебедя. Аж смотреть противно. Все, хватит! Тем более, что она улетит через несколько часов. И слава богу, в общем-то.

Бам!

Мозг в кровавую кашу.

— Кто?

— Балерина твоя.

— Зачем... зачем ты говоришь о ней? — выплевывая внутренности, едва ли выговариваю я.

— Ты ведь мой сын, и я, если что, не отказываюсь понимать, что именно с тобой происходит.

— И что же? — оскалился я предостерегающе, но мать шла на таран и не видела причин тормозить.

— Ну, ты думаешь, что случилась катастрофа вселенских масштабов. А я думаю, что это все лишь удачное стечение обстоятельств. Прямо как доктор прописал.

— Мам, уйди!

— Уйду, когда выскажусь.

— Мне плевать, что ты думаешь, ясно? О ней. О нас. Мне плевать!

Но Роза Львовна не заткнулась. Наоборот, села на кровать и постаралась меня обнять, то я только отшатнулся от нее, переживая внутри такую сумасшедшую бурю, что меня штормило в разные стороны, разрывая на куски. Одно слово, напоминание — и меня снова нет!

Зачем?

Я ведь почти привык к этому витку ада, а меня взяли и закинули на новый, еще более изощренный в душевных пытках. Спасибо, мам! Вот прям низкий поклон!

— Я знаю, что ты ждешь от меня...

— Я жду, что ты свалишь отсюда, — прорычал я, но мать уже было не остановить.

— Наверное, думаешь, что я пожалею о своих словах и каких-то поспешных выводах, что я сделала о твоей балерине? Хотя, не стану скрывать, я навела о ней справки. Молодец, конечно, в конкурсе победила, получила предложение о престижной работе и все такое. Но нет, я не жалею. Я как думала, что эта Бойко тебе не пара, так и считаю до сих пор. И уверена совершенно, что эта девочка еще выстрелит и себя покажет «во всей красе». Отец конченый алкаш и уголовник, мать — кукушка. Что там могло уродиться от такого союза?

— Не заставляй меня насильно закрывать тебе рот, — бросил я последнее предупреждение и аж весь подобрался.

— Все это к лучшему, Рафаэль! Очнись! Открой глаза! Эта Алина не та, кто тебе нужен. Ты от этого всего только выигрываешь. Она тебе не пара! Да как я людям в глаза смотреть-то буду, ты подумал? Мой сын и связался с какой-то шушерой! Уму непостижимо...

Я даже не уловил, как соскочил с кровати и в пару движений скрутил мать, а затем и выставил ее за дверь. Но она и тогда не угомонилась, что-то повизгивая о том, какой я дурак, дебил, идиот и дальше по списку.

Я слушать не стал.

В голове отравленной стрелой пульсировало лишь одно — ОНА улетит через несколько часов!

А значит...

Я должен ее увидеть в последний раз! Должен! Просто, чтобы ею надышаться в последний раз. Чтобы в последний раз обдолбаться. До передоза, черт возьми!

Душ, гардероб, полтюбика мятной зубной пасты в рот, чтобы хоть как-то избавиться от последствий вчерашнего забега по градусам. И вот я почти живой, жалко только, что труп, конечно.

Но передвигаться могу — уже хлеб.

Вылетел из дома, затем и за ворота и почти нос к носу столкнулся с Прохоровым.

Стоит. Улыбается мне от уха до уха. Выпрашивает боевой раскрас от моих кулаков. А затем выдает, круша во мне все то, что еще дышало.

— О, Рафаэль, здорово! Если едешь нас провожать, то еще рано. Наш вылет только через три часа...

Штормит жестко.

От того, как чешутся кулаки, становится невыносимо. Но я продолжаю смотреть на лучезарную, придурковатую улыбку Прохорова, не моргнув и глазом. Да что там? С моим безжизненным лицом можно хоть сейчас за покерный стол.

— И куда собрались? — едва ли приподнимаю я вопросительно брови, стараясь гасить бурю, что бушует у меня внутри, и не кидаться на этого слизняка, что зачем-то отирается под моими воротами.

Я не удивлюсь, если узнаю, что Антон караулил меня здесь всю ночь, только бы похвастаться своими подвигами и утереть мне нос. У него с малолетства этот пункт был незакрытым гештальтом. И вот дорвался — от радости и гордости аж распирает.

— В Питер летим, нам с Алинкой уже и комнату одну в общаге выделили. Прикинь? Нет, конечно, это ненадолго, я в ближайшее время сниму квартиру, и мы станем жить там, но просто все так быстро закрутилось. Ничего не успеваю. Но это мелочи, главное же, что мы вместе. Прорвемся, как говорится.

— Вместе..., — повторяю вслед за ним и растягиваю губы в улыбке. — И давно ли?

— С этим сложно. И, возможно, я лез туда, куда не надо. Ну, типа как это все не по-пацански, но да — я еще с Москвы пытался у тебя Алинку отбить.

Чего? Хотя, почему я удивляюсь? Это же просто очередная ложь, которой меня кормили на постоянной основе...

— Писал ей каждый день, звонил, после выступлений подкатывал. Короче, из кожи вон лез, чтобы вернуть ее себе. И, наверное, быстро опустил бы руки, если бы она сама не дала мне понять, что между вами все несерьезно.

Я же только продолжал кивать, слушая весь этот словесный понос, и медленно тонул, понимая, что и тут Бойко мне бессовестно врала, рассказывая басни о том, что Прохоров даже близко к ней не подступается. И я не думаю, что этот недобитый сморчок сейчас врал мне. О нет — он хвастался вполне себе осознанно, потому что долго к этому шел и теперь наконец-то самоутвердился.

— Вообще, я с самого начала подозревал, что она с тобой спелась, только чтобы меня позлить и заставить ревновать. И, не стану скрывать, это хорошо получилось. Ты ведь не в обиде?

— А я похож на обиженного, Антон?

— Нет, — вдруг как-то в моменте скис Прохоров и переступил с ноги на ногу, но уже через пару секунд снова начать генерировать отборное дерьмо и от души лить мне его на голову.

А я зачем-то стоял, слушал и обтекал.

Не знаю, наверное, был в шоке. Сердце просто перестало биться. Легкие отказались качать кислород. И я окончательно опустил руки.

— Ну и слава богу! Настоящие пацаны ведь не должны ссориться из-за девчонок, верно? Да и Алинка мне сама все рассказала. Ну, про ваш уговор. Я бы так и не сунулся, если бы знал, что у вас все по-настоящему. Но, я потому и здесь, собственно, чтобы сказать тебе спасибо, Рафаэль. Нет, серьезно, если бы не ты, то я так бы и остался слепым придурком, который не видит дальше собственного носа. А теперь, благодаря одному тебе, у меня есть Алина. А я есть у нее. И сегодня мы вместе с ней улетим в новую и счастливую жизнь. Вот я и подумал, что ты тоже едешь в аэропорт, чтобы, так сказать, благословить нас на совместное, светлое будущее. Она сказала, что вы теперь лучшие друзья.

Пожалуйста, можно я сдохну, а?

Ведь каждое слово Прохорова било меня по башке с невероятной силой, словно кувалда, пока череп не треснул и из него не вывалилось все то романтичное дерьмо, которым я сам же себя нашпиговал. Любовь, надежда, вера — все это было нужно только мне.

Черт побери, как же феерично я сам себя обыграл!

— А почему бы и нет? — пожал я плечами, представляя, насколько быстро я слечу с катушек, когда увижу Бойко вместе с этим недобитком.

— Ну, не то чтобы оно было нам прям нужно, конечно. Ну, твое благословение, я имею в виду, — рассмеялся Прохоров. — Сделал дело — гуляй смело, как говорится. Да и я, если честно сказать, то до сих пор немного ревную к тебе Алинку, хотя и знаю, что она всегда любила только меня, и это осталось неизменно. А то, что происходило между вами — это всего лишь цирк-шапито для единственного зрителя — меня.

Последующие за этим слова Антона я уже не слышал. С размозжённой острым разочарованием и безнадежностью что-либо изменить душой, я просто смотрел в никуда и не мог понять, куда мне теперь идти и что делать. Еще пять минут назад надежда в моей душе подняла голову и потянулась к свету, а теперь снова рухнула без сил, скуля и харкая кровью.

Как я мог так обмануться?

Как я мог так сильно увязнуть в этой трясине под названием «любовь»?

И как я могу сейчас стоять и просто смотреть, как у меня из-под носа уводят мою мечту? И ничего с этим не делать?

Но я мог. Потому что даже сейчас считал, что счастье Бойко важнее моего. Что она заслужила вот этот кусок сахарного, пусть и с гнильцой пирога после того, как годами ела в сухомятку посыпанные пеплом сгоревшие мечты. Она имела право хотя бы ненадолго выдохнуть и почувствовать вкус к жизни.

Да, я был уверен, что она быстро разглядит уродливое лицо Прохорова под маской милого увальня. А потом в нем и разочаруется. Но это было бы потом. А сейчас она держала в руках свою победу, и кто я был такой, чтобы лишь ее этого «подарка судьбы»?

Хотя я бы мог.

Один клик. Одна запись. И все.

Имею ли я на это право? Хороший вопрос...

— Ладно, пошел я, Рафаэль. А то еще нужно вещи дособирать да присесть на дорожку, — вернул меня Прохоров к искаженный болью и тоской реальности, хлопая по плечу, словно мы были какими-то давними друзьями или хотя бы товарищами. Я брезгливо сделал шаг назад и заставил себя кивнуть с пластилиновой улыбкой на устах.

Пусть валит уже. Иначе мое терпение закончится, и новую, счастливую жизнь этот слизень будет начинать с изрядным дефицитом передних зубов и сломанными ребрами.

— Ну так и чего же ты ждешь? — приподнял я вопросительно брови, и Прохоров тут же отступил и принялся мяться, будто бы решая, чтобы еще такое зловонное пёрднуть собственным ртом.

— Ну ты это... Прости, если чем-то обидел.

— Антон, я на кусок дерьма не обижаюсь, когда оно воняет, понял?

— Что? — его глаза заметались, словно бы упрашивая реальность растолковать ему то, что я только что сказал. Идиот. Черт, какой же идиот!

И вот это недоразумение она полюбила?

Да я отказываюсь понимать, что с этим миром не так!

За что тут любить?

За что, мать вашу?

— Что слышал. Моя сестра от тебя подальше, а ты катись теперь куда хочешь. И больше на нашем горизонте не отсвечивай — это главное.

— Но...

— Усек?

Кивнул. Поджал губы трусливо, словно позорная шавка — хвост, развернулся и наконец-то зашагал прочь. А я стоял и смотрел ему вслед до тех пор, пока фигура Прохорова не скрылась за высокими кованными воротами. И только тогда меня окончательно бомбануло.

Я разлетелся на куски!

Развернулся вихрем и в гараж, где рывком надел на голову шлем, запрыгнул на мотоцикл и погнал вперед, не разбирая дороги. Куда-нибудь, только бы не оказаться там, где самолет навсегда унесет мою любимую девушку на другой конец страны.

Где она будет не со мной.

Где совсем не вспомнит обо мне.

Пока я буду гнить здесь, без нее, укутавшись в эфемерный флёр воспоминаний, который рано или поздно, но истлеет полностью. А потом, что мне останется? Лишь рисовать ее снова, снова и снова...

Вот только, сколько бы я ни гнал прочь от города, я все равно обнаружил себя, входящим внутрь аэропорта и суматошно оглядывающимся по сторонам. С истошно тарабанящим за ребрами сердцем, дрожащими руками и болезненно разбитым изнутри, но я приполз, чтобы еще раз получить удар под дых правдой.

И на этот раз теперь уж от нее...

От моего Наполеона, которая мне оказалась не по зубам. Увели...

Вот! Ты этого хотел, Рафаэль? Мало тебе было, добавки попросил? Так получай под роспись и жри!

Алина стояла у стойки регистрации, теребя тонкими пальцами молнию на куртке и пряча лицо за завесой белокурых волос. Рядом топталась Гофман, видимо, приехала проводить свою любимую ученицу, которую в этот самый момент обнимал за плечи и тискал на все лады Прохоров.

И улыбался победно, как самая настоящая гиена!

А-а-а!!!

Это было все, что мне нужно было видеть, дабы сердце перестало биться окончательно. Раз — и все. Нет больше влюбленного Рафаэля Аммо. Есть только ходячий труп, которому еще раз сунули под нос неудобную правду.

Я. Ей. Не. Нужен!

Разворот и вон. Снова на мотоцикл и прочь. Вдоль моря. Навстречу ветру.

Через миллионы мучительных секунд в безоблачное небо взлетел самолет. Тот самый, который навсегда разделил меня и мою любимую непреодолимой пропастью. А я стоял, смотрел на то, как он превращается лишь в незначительную точку в синеющей выси, и наконец-то понял, что хватит быть белой и пушистой плесенью, от которой поспешили избавиться.

Доехал до ближайшего магазина сотовой связи.

Купил новый мобильник. Восстановил симку.

Влез в облако и отыскал ту самую запись, на которой Прохоров так залихватски наболтал себе на пожизненное, но каким-то чудом избежал приговора. А вот я, идиот — нет.

" — Ну не будь дураком, Прохоров, ты же понимаешь, куда именно я клоню.

— Ну, я знаю, что нравлюсь ей, да.

— Тогда, возможно, ты понимаешь, что делаешь ей больно.

— Возможно.

— То есть ты к ней равнодушен?

— Зачем портить дружбу чувствами, Раф? Ты же не отказываешь лично каждой, кто смотрит на тебя влажным взглядом, верно? Да и Бойко будет неприятно, если я признаюсь, что в курсе ее слепого обожания. Однажды она просто перебесится, и все. Глупо было бы сейчас шашкой махать.

— Да. Ты прав."

Прослушал все это дерьмо снова. И отправил ей.

Новая жизнь, значит?

Ну так пусть начинает ее с правды.