3

На город напал снегопад — возможно, уже последний этой зимой. Мартовский, сырой, тяжелый. Накануне Георгий оставил машину у подъезда, и теперь автомобиль оказался обильно присыпан снегом. А на белом от снега капоте красовалось сердечко. Нет, даже не так, не сердечко — сердце. Большое. Во весь капот. Георгий даже шаг замедлил. А, когда подошел, обнаружил еще и слова. Под сердцем, в сыром снеге было написано: «Спасибо!». От неожиданности Георгий рассмеялся. Вот она какая — благодарность дворничихи.

Георгий полез в машину за щеткой, ругая себя за вчерашнюю лень, по причине которой он и не загнал машину на подземную парковку — въезд на нее был с другой стороны комплекса. А когда он вынырнул со щеткой в руках из недр авто, то увидел, что из дальнего конца двора ему машет фигура в синем форменном костюме. Гоша улыбнулся — и помахал щеткой. Теперь у него есть свои люди в числе тех, кто обслуживает дом, где он живет. Мало ли — а вдруг пригодится. И Георгий принялся очищать машину от снега. День сегодня насыщенный. Хорошо, что восьмое марта — а, точнее, его канун, раз в году. Женская часть его команды привыкла к вниманию «папы Жоры». Сам и приучил. Но ничего, один раз в год можно перецеловать и одарить цветами с десяток женщин.

***

Все разошлись по домам — день сегодня укороченный, предпраздничный. Наверное, во всем офисе остался один только Георгий. Он вышел в приемную. Никого. В углу в ведре сиротливо стоял оставшийся без хозяйки букет тюльпанов. Наверное, обсчитались, когда покупали. Гоша подошел к окну, отодвинул жалюзи. На город наползали серые мартовские сумерки. За спиной Георгия зацокали каблуки. Надо же. Кто-то еще сидит в предпраздничный день в офисе. Кто-то, кто носит каблуки.

— Привет! — в приемную вошла его правая рука, Яна. — А я думаю, кому тут свет горит?

— Мне горит, — улыбнулся Гоша. — Ты какого лешего еще на работе? Заданий я тебе вроде срочных не давал.

— Не давал, — согласилась Яна. А потом неожиданно предложила: — Давай, кофе попьем? С коньяком.

— Давай. Только без коньяка — я за рулем.

***

Пить кофе они устроились в кабинете генерального директора. То есть — в Гошином кабинете. Георгий сел на свое место, Яна устроилась напротив. Гоша медленно размешивал кофе и ждал. Предложение попить кофе — только повод. Яна явно о чем-то хочет поговорить с ним. Поводов для такой беседы между двумя людьми, работающими восемь лет плечом к плечу и понимающими друг друга с полуслова, может найтись немало. Это могут быть слухи-сплетни, которым не придавать значения при всем желании никак нельзя. Или какие-то срочные важные финансовые вопросы — вот этого не хотелось бы, но ведь никто в такие моменты твоего мнения не спрашивает — хочешь ли ты, готов ли ты? Георгий к этому давно привык. Или поводом для разговора может быть просьба.

— Итак? — Георгий прекратил размешивать кофе, хотя мешать в нем было нечего. Когда-то он считал «американо» одновременно кислым и горьким. Теперь же подсел на эту кофеиновую иглу. Он сделал первый обжигающий глоток и повторил. — Итак, о чем ты хотела со мной поговорить?

Яна ответила не сразу. Сначала она повторила его действия — помешала, отложила ложечку, сделала глоток. А потом вернула чашку на блюдечко и подперла щеку рукой.

— Скажи мне, Гош, почему?

— Почему — что?

— Почему за столько лет так и не?..

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл, спрятанный в этой абстрактной фразе. А потом его брови вздрогнули в страдальческом изломе. Георгий не смог удержать вздоха.

Когда-то давно, когда они только начинали работать вместе, Яна предложила ему отношения. Нет, если называть вещи своими словами, Яна предложила ему себя. А Георгий отказался. Тогда ему показалось, что он вышел из той ситуации галантно. Но, возможно, что нет — с учетом того, что в тот момент Гоша переживал не самый простой период в своей жизни.

Он сделал несколько глотков по-прежнему горячего кофе. Пауза затягивалась.

— Потому, что ты достойна лучшего. И потому, что я категорический противник служебных романов.

— А если бы я тогда уволилась? — с каким-то непонятным упорством продолжила разговор на скользкую тему Яна. — И мы бы перестали быть коллегами? У нас бы вышло что-нибудь?

— Какое — «уволилась», Ян? А как бы я без тебя справлялся?

— Значит, как сотрудник я тебе нужнее, чем как женщина? — горько спросила Яна.

— Янка… — беспомощно выдохнул Георгий. И зачем-то повторил свой первый ответ. — Ты достойна лучшего.

— Чего лучшего я достойна? — она резко откинулась на стуле. — Ты чем плох?

Как же тягостен этот разговор.

Георгий повторил Янин жест и подпер щеку рукой.

— Ян, ты же меня не первый год знаешь. Я не… не умею быть с кем-то.

— Одинокий одиночка? — хмыкнула Яна.

— Просто эгоистичный мудак.

— Самобичевание тебе совершенное не идет, Георгий Александрович, — вздохнула Яна. — А ты вообще пробовал — быть с кем-то? А вдруг ты умеешь?

— Ян, мне две недели назад тридцать пять лет исполнилось. Как ты думаешь, человек в тридцать пять лет знает, что он умеет, а что — нет?

— Знаешь, про твоего старшего брата я бы скорее подумала, что он — эгоистичный… этот самый. Его даже Лариса, та еще хитрая стерва, не смогла ни к чему склонить. А что теперь? С него ж картину можно писать — «Образцовый семьянин».

И тут Георгий не выдержал и расхохотался. Яна сказала чистую правду. Гришка, вечно хмурый, нелюдимый и шарахавшийся от женщин, как черт от ладана, был нынче до безобразия счастливо женат.

— Он просто встретил свою женщину.

— Так, может, и ты тоже… можешь встретить?

Георгий кашлянул. Взъерошил волосы на затылке. Потер лоб. Вся эта мимическая миниатюра никак не помогала ему, как выйти из этой щекотливой ситуации.

— Но это явно не я, — сухим голосом нарушила тишину Яна.

— Ян, солнце мое, проси, что хочешь, только давай закроем эту тему.

— Все, что хочу?

— Кроме повышения зарплаты! Я тебе и так неприлично много плачу.

— Ну вот так всегда… — Яна встала, расправила юбку. — Ну тогда новый кондиционер мне в кабинет. Хороших выходных, Георгий Александрович.

— И тебе, Ян.

Уже от двери она сказала, не оборачиваясь:

— Помнится, брата твоего любовь настигла аккурат в возрасте тридцати пяти лет. Будь осторожен, одинокий одиночка.