25

Сидя в такси, везущее меня из аэропорта в самый невзрачный район Иркутска, я отчего-то испытываю странное умиротворение. Будто жизнь вдруг встала на свои места, и этот тесный, жутко надоевший за время последнего пребывания город, сейчас то самое место, где мне хотелось очутиться. Тут же, наконец, приходит понимание, почему последние несколько недель у меня в буквальном смысле все валилось из рук, и почему то, что привыкло радовать, радовать перестало. Ярослава. Все из-за нее. Яркая вспышка, самым странным образом ворвавшаяся в мою жизнь, кусочек пазла, изначально казавшийся лишним, и своим исчезновением внезапно лишивший смысла всю картину.

Тогда, после нашего ночного разговора, у меня даже на секунду не возникло сомнений в осуществлении идеи, стремительно пришедшей в голову. Нужно ехать в ней. Спасать, поддержать, оплатить похороны, в конце концов… Да что угодно. Потому что, как сказала Ярослава, у нее больше никого нет.

До серой кирпичной пятиэтажки с ее холодным сырым подъездом я добираюсь на удивление быстро, несмотря на час пик. В этой поездке вообще все происходит до странности: сразу нашелся подходящий рейс, до аэропорта я доехал без привычных пробок, и шесть мучительных часов полета прошли незаметно из-за того, что я задремал.

Перед тем, как нажать звонок, я мысленно себя готовлю к встрече с ней. У меня не было возможности подумать, как себя вести. Как вообще ведут себя в таких ситуациях? Как правильно поддержать того, кто в двадцать два лишился всех, кто был дорог? Наверное, идеального поведения нет. А если его нет, значит, нужно действовать по ситуации.

Ярослава открывает дверь спустя секунд пять после первого «дзинь». В черной футболке и джинсах, лицо осунувшееся и бесцветное, будто его присыпали пылью.

— Я думала, ты пошутил, что приедешь, — безлико роняет она, но влажный блеск в ее глазах выдает то, что она мне рада.

— С шестичасовыми перелетами не шучу, — говорю я, может быть, чуть веселее, чем приличествует ситуации. Но по-другому не могу. Слишком хочется вдохнуть в нее немного цвета.

Ярослава то ли фыркает, то ли всхлипывает и, потерев рукавом лоб, кивает вглубь квартиры.

— Заходи. Чай будешь? Кушать, может быть? Хотя еды вроде нет… Не уверена.

Ничего не ответив, я иду за ней следом, и когда она, прижавшись к скромному кухонному гарнитуру, начинает впустую открывать и закрывать ящики, делаю то, что о чем договорился сам с собой, стоя перед дверью. Делать так, как чувствую.

Подхожу к ней сзади и, не разворачивая, прижимаю к себе обеими руками. Она застывает, дергается, но не в попытке сбежать, а будто в конвульсиях, затаивает дыхание, а уже через мгновение громко всхлипывает. Я прижимаю ее к себе сильнее, говорю «ш-ш-ш» и, прижавшись губами к ее затылку, зачем-то дую ей в волосы. Наверное, чтобы отогреть. Когда мне было четырнадцать, у меня тоже умер дед, но едва ли масштаб моей утраты несоизмерим с ее. У меня есть родители, живы бабушки и даже прадед. У нее нет никого. Совсем.

— Она ведь совсем не старая была… — срывающимся голосом лепечет Ярослава, не переставая содрогаться. — Почему так? Мы так хорошо жили… Она еще три дня назад сама кашу варила… Как всегда пересолила, конечно, но все равно… Она ведь меня очень любила… Тогда почему взяла и ушла?

— Я не знаю, — отвечаю я, потому что считаю обязанным поддержать этот диалог. — Может быть, не сомневалась, что ты поймешь и не будешь злиться… И может быть, потому что устала варить и пересаливать кашу.

Мне не сразу удается распознать, в какой момент ее плач переходит в истеричный смех. Наверное, когда она что есть силы впивается ногтями в мои предплечья и начинает трясти головой.

— Баба Лида могла, кстати… Может быть, Тотошка ее достал… Она же постоянно из-за его шерсти бесилась.

Постепенно дрожь в ее теле стихает, а дыхание выравнивается. Но даже после этого мы так и продолжаем стоять: я, прижав ее к себе, как то, что не хочу потерять, и она, съежившись и намертво вцепившись в мои руки.

— Ты как сейчас? — спрашиваю я полушепотом.

— Не знаю… Как будто лучше. Спасибо, что приехал… Я с утра думала, с ума сойду, а сейчас так уже не кажется.

«Хорошо, — с удовлетворением думаю я. — Значит все идет правильно».

Спустя пару минут мы с ней сидим на диване в гостиной. Слева от меня лежит аккуратно сложенная вязаная кофта, очевидно, оставшаяся от покойной. Жаль бабку. Судя по нашей единственной встрече, она была с искрой.

— Ее сегодня утром похоронили, — тихо рассказывает Ярослава, разглядывая ладони. — Дождь пошел, представляешь. Будто со мной природа плакала.

— Жаль, что я не успел.

— Нормально. Со мной Инга были и мама ее… Они помогали.

— Денег на похороны хватило? Если нет…

— Хватило, — перебивает Ярослава. — Даже осталось немного. Баба Лида давно копила… Я ей самый пышный венок заказала, чтобы не ворчала сверху.

Повисает пауза. Она наверняка углубилась в воспоминания, пока я перемещаюсь взглядом с выцветшего узора ковра на громоздкий телевизор и оттуда к старомодному рисунок на обоях.

— Что делать планируешь теперь?

Ярослава молчит, сгибает и разгибает пальцы, будто проверяет их работоспособность. Мой вопрос сложный и, с учетом сегодняшних похорон, возможно, не слишком уместный. Но я должен его задать.

— Не знаю пока. Я и сама себя спрашивала, но в голове пусто. Учиться буду… Работу постоянную искать… Наверное, как-то так пока.

Хреновый ответ. Неправильный. Хотя именно такого я и ждал.

— Уверена, что это то, чего ты хочешь?

Ярослава отрывает взгляд от коленей и смотрит на меня. В глазах потерянность, но есть и толика ожидания. Будто на секунду она верит, что я и есть избавление.

— Тебя здесь больше ничего не держит, правильно? — Слова вылетают из меня как стружка от металлообрабатывающего станка, без сантиментов, сочувствия или мягкости. — Что тебе тут делать? Учиться можно где угодно. Переезжай в Питер. Собаку… — я киваю себе под ноги, где храпит бежевый складчатый комок, — с собой возьмешь. С жильем и работой решим.

Вообще все происходящее за последние два месяца слабо напоминает мою привычную жизнь. Я не считаю себя чересчур практичным, но и человеком, славящимся эпатажными поступками или, как любит говорить Лелик, «с ебанцой», меня сложно назвать. Скорее отношу себя к тем, кто любит ощущать почву под ногами. Так вот, сейчас, сидя за рулем Яги, набитого вещами Ярославы, и слушая храп ее мопса, свернувшегося на коврике справа, я едва ли всецело тяну на твердо ходящего. Сначала, не думая, пригласил ее погостить в Питер, а спустя месяц уговорил на переезд. Но это я так, развлекаюсь самоиронией, чтобы не заскучать дорогой к дому. Компании для общения у меня нет. Ярослава проспала весь перелет и продолжает спать в машине, заблаговременно забравшись на заднее сиденье. Мой дядя, ведущий кардиохирург, говорит, что сон — это лучшее средство восстановления от любых физических или эмоциональных перегрузок, так что я полагаю, что в ее случае это хороший знак.

О том, что в Питер я возвращаюсь не один, знают только Богдан и Лелик. Лелик пообещал напрячь сестру, владеющую агентством недвижимости, с поиском квартиры, а Богдан поможет с работой. Его офис как нельзя лучше подойдет Ярославе: месторасположение удобное, коллектив молодой, сплоченный. А вот задача с переводом в СПГУ, похоже, ляжет на меня.

Наверное, я все же с ебанцой, ибо с учетом всего этого напряга, меня не покидает ощущение, что именно так все так и должно быть. Будто весь этот план когда-то был записан мной в тетради, и мне просто требовалось о нем вспомнить.

— Ты хотя бы на стены ссать не будешь? — иронизирую я вслух, поглядывая на Тотошку. — Говорят, с домашними животными тяжелее нормальную квартиру найти.

— Он не сикает дома без причины, — раздается заспанный голос Ярославы сзади. — Только если его сутки на улицу не выводить. Ну, или если обидится.

Я смотрю в зеркало заднего вида и, заметив, как она трет глаза, не удерживаюсь от улыбки. С того момента, как я переступил порог ее квартиры в Иркутске и по сегодняшний, она ощущается для меня чем-то большим, чем просто понравившая девушка. Я не думаю о том, как останусь с ней наедине, не думаю о сексе или перспективах того, что может между нами произойти в будущем. На мои плечи самопроизвольно опустилась миссия заботы о ней, и все остальное отступило назад и поблекло. Не знаю, как все будет происходить дальше, но пока так.

— И часто он обижается?

— Да нет, не очень. Однажды обиделся, когда дома один остался без света. Помочился на подушки и нагадил по центру кухни. Второй раз, когда я пообещала ему прогулку, а сама уехала тусить с Ингой. Он тогда мне под дверью навалил. Баба Лида подумала, что картошка на балконе гнить начала — такая вонь стояла.

Она замолкает, заставляя меня машинально искать ее глазами в отражении. Отвернулась к окну. Наверное, так будет происходить еще не раз, но когда-то все равно пройдет.

— Как доберемся до меня, сразу отправлю тебя спать, — говорю я тоном веселого опекуна. — Завтра тебе предстоит насыщенный день: будешь кататься по Питеру, выбирая себе квартиру.

Не прекращая смотреть в окно, Ярослава тянет «угу» и обнимает себя руками. Утрата временно притупила ее упрямство и тягу к независимости: она не спорит, не пытается говорить о деньгах. Просто молча соглашается. Она и мое предложение о переезде приняла так же. Закрылась в туалете минут на двадцать, вышла до странности спокойной и твердо сказала, что согласна. На сборы и прочую волокиту ушло три дня, и за это время не было ни одного намека на то, что она хочет передумать. Тогда я в очередной раз ей восхитился.

— Ярослава, — окликаю ее я, намеренно дожидаясь, пока ее глаза встретятся с моими. — Все будет хорошо.

— Я знаю, — отрешенно отвечает она. — Только я спать с тобой не буду. Постелешь мне на диване?

— Я на такое и не рассчитывал. В твоем распоряжении будет целый этаж. Ты ляжешь на втором, я останусь на первом.

— У тебя двухэтажная квартира? — без удивления, почти равнодушно переспрашивает Ярослава. — Даже не знала, что такое бывает. Баба Лида бы сказала, что ты крутой матросик и я обязательно должна выйти за тебя замуж.

— А вдруг? — улыбаюсь я.

— Нет. Я же говорила, что никогда замуж не выйду.