45

— Ты точно в порядке? — в третий раз спрашивает Лелик, с опаской на меня поглядывая. — Может, не надо тебе сейчас… одному?

Чиркнув зажигалкой, я прикуриваю смятую сигарету. Во рту собирается слюна — симптом подкатываемой тошноты. То, что нужно, чтобы окончательно влиться в беспросветную реальность.

— Все нормально. — Отвернувшись, я сплевываю. — Езжай домой, отдохни. Ты ведь сам ни фига не спал.

— Да я, в принципе, бодрый. Короче, если что — говори.

Я затягиваюсь снова и киваю. Если что — скажу.

— Что с этим делать собираешься? — осторожно переспрашивает он после повисшей паузы.

Запись мы не обсуждали. Просто молча допили кофе и все.

— Позвоню ему. — «Ему» — это отцу, но назвать его так вслух не получается. Лелик и без этого все понимает. — Встречусь и поговорю. Потом…

Я сминаю пальцами окурок и смотрю на торчащую из-за домов крышу больницы. И правда, что потом? Ярослава в коме, и я ничего не могу с этим сделать. Мысль о том, чтобы вернуться в пустую квартиру, вызывает содрогание, да и работать я сегодня точно не смогу.

— Потом заеду к Ярославе домой и заберу Тотошку. С ним нужно погулять и покормить, — заканчиваю я.

— Ладно, понял… — Переступив с ноги на ногу, Лелик спрашивает в четвертый раз: — Ну, ты точно в порядке?

— Хорош. — Мне не достает сил поморщиться, поэтому я делаю лишь вялый жест рукой. — Разберусь. И спасибо тебе за видео. Если бы не ты, я бы еще долго с этим разбирался. Голова сейчас совсем плохо соображает.

Вместо ответа Лелик протягивает мне руку. Когда-нибудь я обязательно отблагодарю его за дружеские помощь и участие. Организую партию в бильярд, как он любит, и угощу пивом. Когда Ярослава вернется домой здоровой.

Сев в Яго, я пару минут провожу без движения, чтобы вернуть себе сконцентрированность. Попасть в аварию совсем не входит в мои планы. Мне нужно встретиться с отцом и поставить на ноги Ярославу. Чего бы мне это не стоило.

Убедившись, что вести машину я вполне способен, набираю номер Волынского Георгия Сергеевича. Насколько я успел запомнить, сегодня они с матерью прилетают домой с Кипра. Каждая мышца скована напряжением. Потому что я не знаю, как разговаривать с абонентом на том конце провода. Раньше я заранее выбирал тон: то насмешливо-ироничный, то по-сыновьи покладистый, то по деловому-собранный — в зависимости от того, в какой кондиции находились наши с ним детско-родительские отношения. А сейчас звоню без единой заготовки, ведь я понятия не имею, кто теперь для меня этот человек.

Рука с зажатым в ней телефоном медленно опускается на консоль, так как Волынский Гэ эС оказывается недоступен. Я в бессилии прикрываю глаза. Значит, моей немой душевной агонии суждено продлиться.

Я не успеваю набрать отцу во второй раз, как раздается звонок от Богдана.

— Слышал про Ярославу, — говорит он без приветствия. — Она на Вавилова, я так понял. Я у тестя уточнил — там специалисты хорошие. Заведующий — вообще грамотный мужик с руками от Бога. Так что смысла большого переводить ее куда-то не видит.

Тесть Горлика — светило кардиохирургии с заоблачным стажем работы. Если он так сказал, значит, действительно, нет смысла дергаться. Хотя я даже спросить не успел.

— Спасибо, — говорю я, думая, что на мальчишнике, организованном в честь выписки Ярославы, непременно нужно будет угостить пивом не только Лелика, но и Богдана. Хорошие у меня друзья. Я бы сказал, лучшие.

— Звони, если что, — коротко говорит Богдан и отключается. Сейчас его немногословность приходится как нельзя кстати. Отвечать на вопросы «как я», попросту нет сил.

В течение получаса я бесцельно наворачиваю несколько кругов по центру. Пару раз звоню матери, но и ее номер недоступен. С Кипра лететь всего четыре часа, но это время тянется, как одна долгая, несчастливая жизнь.

Желудок урчит, напоминая о том, что я ничего не ел, но любая мысль о еде вызывает у меня отвращение. В итоге я просто подъезжаю к зданию фаст-фуда и в окошке автомобильного обслуживания беру поллитра черного кофе. В памяти вновь воскресает ненавистная картина дребезжащего катафалка, на которой лежит она.

Остервенело воткнув кофе в отверстие подлокотника, я вновь набираю отцу. Плевать, сколько он будет в полете. Я буду долбить ему до тех пор, пока не дозвонюсь.

Когда в трубке вдруг слышатся живые гудки, я едва не врезаюсь в зад плетущемуся впереди Мерседесу. Сердце качает кровь так, что моментально потеет спина.

— Слушаю, — звучит такой одновременно знакомый и чужой голос. Я бы совсем не готов его услышать, а потому говорю, как чувствую: глухо и с ненавистью:

— В городе?

— Только что приземлились. Что-то случилось?

— Случилось. Нужно встретиться.

— К чему такая спешка? Соскучился? — Отец пытается иронизировать, чем вызывает мне слепую ярость. Слепую — потому что я перестаю видеть дорогу, а представляю перед собой его презрительно скривившееся лицо.

— Говори, где, — хриплю я.

— Мы из аэропорта домой едем, — сухо отвечает отец через паузу. — Если так не терпится — заезжай.

До дома родителей я доезжаю на автомате. Обычно в преддверии важных разговоров я прокручиваю в голове примерный текст того, что собираюсь сказать, но только не сейчас. Сейчас мне совсем не важно, насколько точно и качественно я изложу свою точку зрения, и правильно ли меня поймет оппонент. Моя главная задача на данный момент — добраться до места назначения, а дальше — как пойдет. Все самое хреновое уже произошло, и мне лишь нужно получить объяснения.

Машину я бросаю прямо у ворот, не утруждая себя заездом во двор. Не собираюсь задерживаться в этом доме дольше вынужденной необходимости.

Дверь открывает улыбающаяся мама и с порога повисает у меня на шее. Загорелая, посвежевшая.

— Привет, мой хороший. Я так обрадовалась, когда папа сказал, что ты заедешь.

Меня не хватает на то, что обнять ее в ответ. Мой эмоциональный диапазон на сегодня иссяк.

— Ты что-то усталым выглядишь… — Отстранившись, мать озабоченно оглядывает мое лицо. — Кушаешь нормально?

Кивнув, я слегка сжимаю ее плечи и машинально смотрю туда, где предположительно находится отец. Внутри внезапно обмякает, испаряя боевую злость. Может быть, дело в объятиях мамы, либо же в запахе родного дома. За это утро я успел возненавидеть отца, а сейчас, очутившись рядом, отчаянно мечтаю, чтобы полученному видео нашлось разумное объяснение. Объяснение, полностью исключающее его причастность.

Отца я застаю расхаживающим по гостиной с телефоном — рядовая картина. Увидев меня, он чеканит в трубку несколько распорядительных фраз, после чего завершает разговор.

— Только прилетел — и все как коршуны вцепились, — сетует он, опуская телефон на журнальный стол. — Зря я сказал, что сегодня в городе буду. Надо было понедельника дождаться.

В горло будто насыпали песка. Еще недавно гнев внутри меня отчаянно нуждался в выходе, а сейчас я не могу выдавить не звука. Как и в случае с Сойкой, ищу признаки морального уродства в знакомом с детства лице, но не нахожу ни единого. Передо мной стоит все тот же человек: неидеальный, склонный к снобизму и диктатуре, но все же мой родной отец, которого, как бы я не убеждал себя в обратном, по-своему любил.

— Знаешь, почему приехал? — сипло спрашиваю я, не сводя с него глаз.

— Откуда мне знать? — хмыкает он и, наклонившись, берет со стола открытую бутылку минеральной воды. Отпивает и возвращает обратно. — Но давай уж, просвети.

Я ожидал, что все будет не так. Ожидал собственных напора и обвинений, не обремененных внезапно проснувшимся чувством родства, ждал чистейшего праведного гнева, перед лицом которого отец сдается и блекнет. Никак не того, что меня вдруг посетят сомнения.

— Ярослава в больнице.

— Та, с которой ты приезжал? — отец удивленно приподнимает брови. — Что-то серьезное?

— Очень серьезное. Она в коме.

— Сочувствую. От меня какая-то помощь требуется?

Затаив дыхание, я напряженно его разглядываю. А вдруг он действительно не имеет к случившему отношения? Разве можно так правдоподобно играть? В его глазах нет ни страха, ни сожаления, ни чувства вины. Эмпатом моего отца не назовешь, но и бездушным монстром тоже.

— Не требуется. Я приехал сюда, чтобы получить объяснения. У полиции есть видео того, как неизвестный мужчина толкнул ее, из-за чего Ярослава ударилась головой о стену. Он ее преследовал. С ним был Денис, твой водитель.

В течение нескольких секунд отец сверлит меня взглядом, потом снова тянется к минералке и не спеша пьет. Я молча наблюдаю за ним в ожидании ответа. Ответа, который призван подарить мне чудо.

Поставив пустую бутылку на стол, отец смотрит на меня. Взгляд изменился: теперь он по-деловому закрытый.

— Толкать ее никто не собирался. — Слова выходят из него твердо и с нажимом. — Олег приехал с ней поговорить. Цивилизованно предложил сесть в машину, но она попыталась устроить скандал и побежала.

Сраженный подобным цинизмом, я немею. Никакого чуда. Он даже не пытается отрицать.

— Потом попыталась на него напасть, и он по инерции ее оттолкнул. Жаль, что все так вышло, но случившееся не более, чем несчастный случай, — сухо и без эмоций заключает отец.

Оказывается, вполне привлекательная внешность — отнюдь не показатель того, что ее обладатель не является моральным уродом. По крайней мере, ничто в лице моего отца этого не выдает. Я часто слышал, как в пресса именует его импозантным. По мне так, неподходящее слово для того, кто лишен сердца и души.

— Несчастный случай — это когда ты шел по улице и по невнимательности упал в открытый люк, — цежу я, с каждой секундой наполняясь гневом, гораздо чернее того, что был внутри меня до этого разговора. — И даже в этом случае претензии предъявляют коммунальным службам. А твои амбалы погнались за ней. Напугали до смерти. В противном случае Ярослава бы не кричала. Какое право они имели? Какое право имел ты отдать распоряжение о ее преследовании?! Она ведь отказалась садиться в машину и разговаривать с ними, так? Но после этого они не оставили ее в покое, ведь им нужно было выполнить отданный тобой приказ… В чем он, кстати, заключался? Не подходить ко мне?

— Она тебе явно не пара, и я захотел убедиться, что она тоже это понимает, — сухо отвечает отец, будто не услышав других моих обвинений. — С ней просто должны были поговорить. Никто не собирался ей вредить.

Зря я думал, что размяк. Потому что сейчас я его ненавижу. Ненавижу этот взгляд без сожаления и вины, и этот равнодушный тон Я все в нем ненавижу. И больше всего мысль, что он мой кровный отец.

— Не пара — это мы с тобой, — хрипло выговариваю я, глядя ему в глаза. — Потому что я не хочу иметь ничего общего с ублюдком, потерявшим человеческий облик. Ты ведь действительно не чувствуешь за собой никакой вины, да? Хотя это из-за твоей навязчивой идеи о том, что ты каким-то образом способен влиять на мою жизнь, невинная девушка лежит в коме с проломленной головой.

— Еще раз повторюсь: никто ей вредить не собирался. Не была бы она такой невоспитанной и дикой….

— Заткнись!!!

За секунду оказавшись рядом, я заношу кулак над головой отца. Пульс бешено барабанит в висках, под кожей бурлит отравленный ненавистью адреналин. Я мечтаю его ударить. Увидеть валяющимся на полу, таким же раздавленным и ничтожным, каким чувствую себя я.

— Еще хоть одно поганое слово в ее адрес, я выбью тебе зубы, и ты минимум несколько месяцев не сможешь выходить в эфир.

Паника и страх плещутся в глазах отца до тех пор, пока я не опускаю руку и не отступаю назад.

— Ты совсем рехнулся? — гневно выплевывает он, одергивая рубашку. — Садись-ка в свою машину и выметайся из моего дома. А на досуге хорошо подумай, кто ты и что творишь…

— Я уже подумал, — перебиваю я его. — О том, что ты сделал, напечатают во всех новостях. Видео с преследованием будет повсюду.

Отец презрительно морщится.

— Не смеши. Видео уже, скорее всего, изъяли и никакого расследования не будет. Мой тебе совет — не отказывайся от помощи. Лучшие клиники и врачи будут в твоем распоряжении. Мне этот несчастный случай тоже неприятен.

Я истерично ржу. Как я мог не замечать, насколько глубоко он деформирован и насколько потерял совесть? Считает, что все кругом можно замять и купить, и упрямо именует собственное преступление несчастным случаем.

— Это видео есть у меня и еще у пары человек. Полиция не нужна для того, чтобы его распространить. Твоя рожа и рожи этих ублюдков украсят все соцсети. Как думаешь, поверят ли тому, кто носит твою гордую фамилию?

Я и сам не помню, как оказываюсь на улице. Перепуганная мать пыталась меня остановить, уговаривая остаться на обед, отец сыпал угрозами и проклятиями.

Проехав метров сто, я паркуюсь у обочины и сижу, уставившись в лобовое. Перед глазами вновь появляются кадры каталки с лежащей на ней Ярославой, следом всплывают черно-белые фрагменты из видео, сочувственное лицо Лелика и цинично-равнодушное — отца.

— Ну хватит, — рявкаю я вслух. — Хорош уже. Соберись. Нужно ехать за Тотошкой. Он наверняка не утерпел и под дверью нассал.

Но ни строгий тон, ни мысль о том, что мне наверняка придется вытирать за псом, не работают. Руки продолжают трястись, как у запойного алкаша, а изображение за окном все так же расплывается. Ярослава в коме, и у меня больше нет отца.