98

— На тебя она хотела просто посмотреть, — улыбнулся он.

— Вот как, — усмехнулась я. — Ну и как?

— А ты разве не слышала? Она сломала мне палец.

— Ну, не сломала, а сильно ушибла, — выразительно почесала я подбородок, словно у меня пробивалась щетина. — И не она, а я. Это был мой заказ — на твой правый мизинец.

— Да ты страшная женщина.

— А то! — хмыкнула я. — Но я надеюсь, ты сейчас шутишь и вы просто сговорились.

Конечно, я помнила, что он хромал, а потом хотела, но забыла посмотреть, что у него с пальцем.

— Нет, малыш, я не шучу. Понятия не имею, как это работает — может, как дар убеждения, а может, карма не такое уж и абстрактное понятие, но у меня было стойкое ощущение, что я налетел на дверь неслучайно. А потом моя тётка ещё и отчитала меня так, что у меня уши горели, как у первоклассника.

— За что?

— За… слово такое мудрёное… за долбо… дубо… в общем, за то, что «допустил» Шестова.

— Ради бога! Только его не примешивай. Он был безупречен.

— Что, прям не к чему придраться?

— Представь себе.

— И что? Уйдёшь к нему, если он вернётся?

— Хороший вопрос. Но теоретический. Я не знаю, как поступлю. И ничего не буду обещать.

— Понял. Ну, я, в принципе, могу устроить тебе встречу.

— В принципе, я и сама могла бы её легко себе устроить в любое время, если бы захотела. Я прекрасно знаю, где он работает, где живёт, где живут его родители, его сестра. Я даже номер его до сих пор не заблокировала. Если бы он хотел со мной поговорить или узнать, как я, — узнал бы.

— Но он слишком труслив, чтобы это сделать.

— Не знаю, трусость ли это. Но и не честность.

— Это жестокость, — ответил Тропинин. — Мужчина жесток, когда он больше не любит. И особенно жесток, если любит другую.

— Про женщин то же самое сказал ещё Сомерсет Моэм, а его роман «Луна и грош» был опубликован в 1919 году. «Нет ничего страшнее, чем жестокость женщины к мужчине, который любит её, но которого не любит она; в ней не остаётся больше ни доброты, ни терпимости, одно только безумное раздражение», — это цитата.

— Я и забыл, как много ты всего знаешь. И этот ваш с мамой читательский клуб…

— Шестов испортил и это. У нас с мамой больше нет клуба. Но дело не в клубе и не в том, сколько я читаю и что знаю. Моя замечательная мама именно так поступала с моим отцом, когда ушла от него к своему оператору. Она поступила с ним очень, просто бесчеловечно жестоко.

— Поэтому ты и осталась с отцом?

— Отчасти, — пожала я плечами. — Мне было семнадцать. Тогда я не очень отдавала себе отчёт в том, почему так поступаю. Это была какая-то внутренняя потребность, а не сознательное решение, но я ни разу о нём не пожалела. Но знаешь… я же могу тебе признаться?

Я посмотрела на его сосредоточенное на заснеженной дороге лицо, на уверенно лежащие на руле руки.

— Конечно, если тебе важно, чтобы я это знал.

— Мне очень важно, потому что только ты, наверное, и поймёшь. Раз уж ты спросил меня о том же. В общем, я думаю, отец до сих пор ждёт маму. И надеется, что она вернётся.