Глава 41 · Сатирья лестница

Обносский жил недалеко от замка в многоквартирном доме. Из сплетен в парикмахерской я уже знала, что дом принадлежит самому фабриканту, но все квартиры в нём сдаются. Причём сдаются покомнатно, а сам гоблин-террорист занимает крохотную каморку на чердаке. Я поднималась по чёрной лестнице, крепко зажав пальцами нос. Они что тут, писают, что ли? А… не только. Меня чуть не вытошнило, но я всё же переступила через темнеющую в полутьме кучку.

Здесь жили сатиры. Вообще, в природе сатиры очень чистоплотны. Если вы когда-нибудь бывали в сатирьих посёлках, то непременно обратили бы внимание на аккуратные лужайки, подметённые дорожки, на весёлые кустики и раскидистые деревья перед круглыми домиками из круглых камушков, побелённых известью. Сатиры любят природу не меньше эльфов, только эльфы как-то больше в теории, с тоской, со стенанием и с заламыванием рук, с замиранием и трепетом перед каким-нибудь жучком, слетевшим на палец. А сатиры — попроще. Они вполне могут, например, заколоть козлёнка и потушить его с безжалостно сорванными кабачками, но пока козлёнок жив, он будет сыт и весел, будет гоняться за бабочками жизнерадостным галопом, и сатир никогда не забудет вычесать ему шёрстку. А кабачок при жизни будет полит, подвязан и удобрен.

Эльфы частенько устраивают массовые пикеты против оранжерей, ограничивающих стеклом свободу растений, а сатиры — посадят в своём огородике множество различных растений, и те будут цвести и плодоносить.

У сатиров тоже случаются природные загулы, но, как правило, длятся они день-два-три. Козлоногие массово уходят в лес, разводят костры, пьют и бузят, горлопаня разудалые песни. Никакой тишины и единения с природой они не понимают. В общем, как легко догадаться, обе расы плохо переносят друг друга.

Но в наше время, когда лесов становится всё меньше, а мегаполисов всё больше, сатиры массово переселяются туда, где можно найти работу. Согнанные же с привычных ареалов обитания, сатиры превращаются в… в козлов они превращаются. Вместо чистоты и красоты — грязь, вонища, пьяное буйство и агрессия. Сатир в родном доме — рачительный и добродушный хозяин, обожающий играть на дудочке своим козочкам, которые дружно отплясывают, встав в хоровод. Сатир в мегаполисе — обозлённое существо, задирающее всех встречных-поперечных.

Наконец, я поднялась на самый верх, толкнула плечом небольшую, грубо сбитую из досок дверь и оказалась в низком помещении, похожем на гроб, оклеенный изнутри старыми жёлтыми обоями. У окна сидел Обносский и штопал носки. Заслышав мои шаги, он оглянулся, заморгал подслеповато. Вскочил:

— Ты чего здесь забыл?

— Мне нужно прибежище, — грубовато ответила я. — Нельзя мне ехать в Пирамидию.

— Ты сбежал от бати⁈

— Да.

Я прошла, плюхнулась на проваленный топчан, почесала лоб.

— И мухоморин. У меня внешность плывёт.

Сказала наобум. Просто потому, что… Руслан же наполовину орк, так? Так. А где вы видели красавчиков-орков? Неспроста же «мурмуровцы» трудятся в огороде Туктукберг…

Обносский поморщился.

— Твоя страсть к бабам до добра не доведёт. То, что внешность плывёт, это хорошо, так тебя нескоро обнаружат. Ты принёс то, что должен был?

Вот же! Что должен был принести ему Руслан? Я криво усмехнулась и выразительно посмотрела на фабриканта, не зная, что сказать. Мухоморин? Нитроглицерин? Одно можно было точно сказать: Руслан действительно в союзе с Обносским, но…

Так, Глаша, думай, думай! Что может объединять мажора и буржуа?

Или… или не буржуа? Не хозяина фабрик и заводов, а… революционера-бомбиста? Так, революционеры не едины, они разбиты на партии, взаимно конфликтующие. И к какой принадлежал уважаемый гоблин?

— Выкладывай, — миролюбиво предложил тот и натянул носок на ногу. Пошевелил длинными когтистыми пальцами в дырках.

Мне срочно надо потянуть время. В принципе, для себя я уже сделала выводы, достаточные для шантажа, но… Что-то было во всём этом, что-то, что стоило раскопать. У меня нюх на такие вещи.

— Я голоден, — пожала я плечами. — На попутках добирался.

— Мог бы и булкокотлету взять, — проворчал Обносский, но всё же поднялся. — Разоришься, если всех кормить…

Революционеры бывают коммунистами, анархистами и… много кем ещё. А Топор… И тут я вспомнила: Топор был анархистом. Это широко освещалось в новостях, и если бы я не была в тот год погружена в собственные переживания, непременно запомнила бы. Анархисты борются против власти драконов. Значит…

Топор — гоблин.

Руслан — орк.

И папаня его — орк.

Можно ли допустить, что их очень угнетает осознание того, сколько бы денег им ни принадлежало, какими бы землями и титулами они ни владели, им никогда не светит попасть в Высший свет, извините за тавтологию? Вся власть в Арусии принадлежит драконам, но это… может быть обидно для всех остальных.

Вот, если допустить такую мысль, то становится понятно, почему мажор помогает Обносскому. Вот только… Почему свет клином сошёлся на замке Боэсхия? Положим, Топор выкрал «Маманю Купера» и продал её графу Андрушу, а на эти деньги купил фабрики и заводы, но… С какой стати оба дерутся за один и тот же замок? Причём один хочет водить по замку экскурсии, а другой — снести. Сходство и противоположность интересов двух взаимосвязанных людей.

И что должен был передать Обносскому Руслан?

Гоблин поставил передо мной щербатую тарелку и плеснул в неё суп.

— Давай-давай, — проворчал сварливо, — поторапливайся. Отец не хватится?

— Не. Он думает, что я к другану заглянул. До утра время есть.

— При чём здесь ты? Её не хватится?

Её?

Кого? О чём речь? Я дёрнула плечом:

— Не.

Лаконичность ответов — наше всё. Никогда не надо вдаваться в лишние подробности, если ты не уверен, о чём говорит твой собеседник.

— Ты её подменил? — продолжал допытываться Обносский. — Думаешь, он не увидит подделки?

Я проглотила ложку вонючей жижи, которая у гоблина именовалась супом и сделала вид, что ем. Подделка, подделка… Уж не о картине ли Драфаэля они? Но… зачем им картина? То есть понятно: дорого, шедевр, но… Тут же явно речь не о цене? Ведь когда-то Топор уже продал её…

Что-то тут было большее. И что-то, завязанное на замке.

Решившись, я пошла ва-банк:

— Подделку он, конечно, заметит, но копия «Маманьки» сделана отлично, а вглядываться раньше, чем пересечёт границу, папаня не станет.

И замерла. Что, если я ошиблась? Как-то сразу вспомнилось про динамит и… И те трупы нравников, которые сопровождали поезд, и которых замазывали квадратиками по всем каналам визора…

Гоблин пригладил седые волосы.

— Жри давай. Надо торопиться. Наверняка ночью он уже вернётся. Мы должны успеть раньше. Не знаешь, почему он от замка-то отказался?

Я проглотила ещё одну ложку.

Итак, картина. Дело в ней. А торопиться — куда? Ехать перепродать? Но… Нет, это как-то слишком просто. Глупо как-то…

— Не знаю, — буркнула я и проглотила ещё ложку.

Что может связывать картину макаронника и замок вампира? Что? Зачем анархисту шедевр живописи?

— Долго ты, — сердито заметил Обносский. — Давай быстрее. Ну или давай её сюда, а сам ешь сколько хочешь.

— Э-э, нет. Я, конечно, доверяю товарищам, но не настолько, чтобы позволить себя кинуть, — зло рассмеялась я.

— Ты дебил? — угрюмо уточнил гоблин.

— Был бы дебилом, отдал бы картину вам. Ничего. Подождёте, пока поем. Дольше ждали.

Глаза гоблина полыхнули жёлтым. Злится. Реально хотел кинуть? Но Обносский тотчас сладенько улыбнулся:

— Русик, ты реально дебил. Мне всё равно нужен напарник: фонарь подержать, верёвку кинуть. Да и стар я уже, чтобы по развалинам лазить в одиночку.

По развалинам? То есть… картина нужна для того, чтобы лазить по развалинам? Замка, надо полагать… И я вдруг вспомнила: «Готов оплатить ваши услуги золотом» и… про подсвечник. Каким золотом со мной собирался расплачиваться Боэсхий, когда только-только заговорил о найме? Ведь то, золото восемнадцатого века, всё растащили и разворовали, а из прошлого достать ничего невозможно…

… если только…

Если только братики заранее не организовали себе сокровищницу. То есть, речь о кладе? Если где-то в подвалах имеется нечто подобное, то это разом всё объясняет. Не только интерес графа Андруша, но и навязчивые желания самого Топора.

Кроме одного: при чём здесь картина? Да ещё и не арусского, а макаронного художника?

Я открыла было рот, чтобы задать очередной наводящий вопрос, как вдруг почувствовала, что… худею. И уменьшаюсь в росте. И… и… мамочки! Я стремительно теряю внешность Руслана!

Попыталась вернуть её обратно. Вот этот вот прямой аккуратный нос, тёмные красивые брови и широкие плечи и… Но внешность слезала меня столь же стремительно, как обгоревшая кожа с утомителя пляжа.

Ещё пара минут, и я перестану быть Русланом. Что мне подмешали⁈

Я вскочила, схватилась за живот:

— Мне в туалет!

И бросилась на лестницу.

— Стоять! — завопил Обносский, с неожиданной резвостью выбегая следом. — Эй, козлы, хватайте его! Её… вот это вот!

Лестница была узкой, лестница была загаженной, но это полбеды — беда заключалась в сатирах, выбежавших на площадки и растопыривших мохнатые руки. Я попыталась стать сатиром. Не получается! Мой метаморфизм! Куда вы его, сволочи козявчатые, дели⁈

Я обернулась к Обносскому, на мгновенье замерев, потрясла кулаком:

— Коммуналку! Коммуналку, сволочь, хотя бы не повышай! — глянула на угрюмых сатиров и завопила: — Братья! Да что ж это делается-то⁈ По сто секариков за киловатт⁈ Да как мы козлят-то прокормим? А тепло? Вы видели квитанции за отопление⁈ Какое, к ёжикам, летнее отопление⁈ И трубы, трубы ржавые, а за воду мы платим, словно она из скважины серебряной! Да сколько ж можно это терпеть⁈

— Сто секариков за киловатт? — ахнул кто-то.

Обносский топнул ножкой и завизжал:

— Она вам зубы заговаривает! Хватайте…

Но я нырнула за широкие плечи детей природы и завопила ещё громче и жалобнее:

— Крыша течёт, на стенах — трещины, а он квартплату увеличивает! Одно слово — гоблин и есть! В три раза увеличил! Да что ж это делается-то, а?

— В три? — заахали вокруг.

Бородатые лица вытянулись, глаза с горизонтальными зрачками расширились.

— Она врёт! — почти завизжал Обноссский, но я продолжала рыдать:

— Куда мне с пятью детьми поддаться? Сатиры добрые! Что ж делается-то!

— Какое отопление? — нервно переспросил сатир слева от меня. — Его же не было? Холодно, как в Карлсонии, а отопления не было!

— Я чуть не околел этой ночью, — согласился и другой.

Вокруг заблеяли.

— Эй, хозяин, так не пойдёт!

Они двинулись на гоблина, наставляя рога. Я подхватила спадающие джинсы и продолжила бег вниз, подвывая про детей и тарифы. Но и Топор не лягушачьей был смазки:

— Тому, кто поймает эту девчонку, прощу коммуналку за полго… за месяц! — услышала я уже на первом этаже.

Плечом с разбега шарахнула в дверь, выскочила на улицу, и тут мир резко закружился. Меня скрутило и вырвало. Всё залил красно-зелёный свет. Я попыталась бежать, но упала на колени.

Ох ты ж!

Топот копыт неумолимо приближался, как конная лава, как… Голову, невыносимо тяжёлую, будто начинили динамитом и запалили шнур.

Мне не уйти.

И Бося не поможет — только-только начинало вечереть, и солнце безжалостно лупило лучами по глазам.

— Я первый! — завопил кто-то безумно гремящим голосом. — Я её схватил!