Глава 7

Вера

— Какой мажор? Ты не в себе, что ли?

Боже-боже, что со мной происходило внутри — не передать. Но показать это ему ни в коем случае нельзя было. Вот я и храбрилась, помня о том, что лучшая защита — это нападение. Ну а еще я ведь голой была. Это тоже играло роль. Семен, как бы ни блядовал, на меня каждый раз реагировал, будто впервые видит. Хищный взгляд наполнялся теменью, зрачки расширялись, как у кошачьих в момент охоты, и такое на дне той черноты было, что… В общем, в такой ситуации он забывал обо всем постороннем.

Шведов поднял руку и ласково погладил меня по щеке.

— Главное, не заиграйся.

Меня аж передернуло. Настолько отрешенно и пугающе звучал его голос, особенно на контрасте. Как, блин, у маньяка какого-то.

Что значит — не заиграйся? Хотя… Господи, что тут непонятного?! Он наверняка за мною следил. Или читал мою переписку. А может, и то, и другое делал — с него станется. Боже мой! Но там же не было ничего такого. В переписке-то. Или… Я стала судорожно вспоминать.

— Не понимаю, о чем ты, — напустила равнодушия в голос. Любые эмоции сейчас вышли бы мне боком.

— А ты подумай. Не хотелось бы, чтобы ты все осознала, когда будет слишком поздно.

Внутри будто струна оборвалась. Сердце камнем ухнуло вниз. Во рту пересохло так, что язык едва ворочался.

— Ты мне угрожаешь?

— Тебе? Ну что ты… Я о тебе забочусь.

Значит, ему… Никите. Угрожает.

Я отвернулась, проведя ладонью по столешнице. Как в бреду, сделала несколько шагов к узкому окну, наличию которого в ванной так радовалась. Взялась за ручку.

— Отойди. Тебя просквозит.

Провернула ту, распахивая окно.

— Тронь его — и я выпилюсь.

— Вера, отойди от окна.

Наверное, так он вел переговоры с террористами. Ни одной живой эмоции на лице. Голос участливый, будто ему приходилось говорить с душевнобольной. Хотя почему будто? Я давно душой заболела…

Подтянувшись на руках, взгромоздилась задницей на подоконник. И все не отрывая от него взгляда.

— Только тронь. Выброшусь. Вскрою вены. Повешусь на собственных волосах… Ты не сможешь контролировать каждый мой шаг. Даже ты не сможешь. А отвернешься — и я тут же осуществлю задуманное. Или думаешь, не смогу? — наверное, я все-таки сломалась в этот момент, засмеялась безумно и качнулась спиной вниз. — О-оп! — он добрался до меня в один прыжок. Плавный, словно размазанный во времени. Вцепился, дернул на себя с такой силой, что суставы протестующе взвыли. Я ухмыльнулась ему прямо в губы, в его звериный оскал прямо… — Смогу, Семочка. Мне эта жизнь зачем? Я что в ней хорошего видела? Или, может, меня что-то хорошее впереди ждет? — глумилась. — Так нет же…

— Конченая.

— Только тронь… только тронь, — зубы стучали, меня колотило, сознание мутилось и уплывало к черту. — Только тронь… Только тронь. Только тронь.

Навалилась, придавила к земле лавиной спасительная темнота. Так вся и кончилась. Предохранители полетели. Всё, всё…

И вместо снов мне снилось прошлое.

Лето, влажность дикая, скрипящий на зубах вкус мела. Был последний день сессии. Универ стоял на ушах — обсуждали, что со следующего года будем учиться в новеньком, только-только выстроенном здании. Кампус там был даже лучше, чем за границей. И понятно, что у всех глаза горели от нетерпения. И все разговоры только об этом были. Ну, ладно, еще и о Бутанове, который спешно уволился.

— Наверное, это из-за той проверки.

— Ну, тогда он еще нормально отделался.

— Ничего себе нормально — с должности полетел, да к тому же, как я слышала, с волчьим билетом.

— Ой, сейчас и не такое расскажут. Пусть скажет спасибо, что не посадили. Да за разглашение гостайны знаете сколько дают?

— А я слышала, что не в этом дело. На него пожаловались девочки. Ну, те, которых отчислили из-за этого мудака.

— Девчонки? — Майка закатила глаза. — Да Верка это. Вы че, не в курсе, с кем она мутит? А все такая недотрога ходила…

Я замерла на подходе, судорожно сжав пальцы на стаканчике с кофе, за которым и отошла. Мозг никак не желал просыпаться — я сначала с Семеном гуляла, а потом до утра зубрила билеты.

— Не, не в курсе. А с кем?

— Я пару раз видела какого-то типа на крутой тачке.

— Ну, он… — Майка понизила голос до шепота, озвучивая должность Шведова. Кто-то присвистнул. Кто-то шепнул «ни хрена себе».

— И все это лишь из-за того, что он ее за жопу схватил?

— Капец, вот так испоганила жизнь мужику…

— Ничего удивительного. Она такая гордячка. Просто цены себе не сложит. На нас смотрит как на грязь. Ну что, вы никогда не замечали? — подзуживала толпу Майка. А я стояла и никак не могла понять, за что она так меня не навидит. И как вообще вышло, что я еще и крайней осталась? Обидно было до слез. За себя… За Семена, которого оклеветали. И за то, что я не нашла в себе смелости его защитить. Думала, они и сами осознают, что были неправы. К тому же нам предстояло уйти на каникулы, а у людей вообще короткая память. Но так меня это грызло, что буквально через несколько дней я все же рассказала Шведову о случившемся. Постаралась так, чтобы это звучало весело, дескать, представляешь, чего о нас напридумывали эти дураки… Он тоже поулыбался. Велел выбросить глупости из головы. Как будто это и впрямь можно было сделать по щелчку пальцев. Мы же с Майкой дружили, а она так некрасиво себя повела… Еще и гадости обо мне всякие напридумывала.

Правда, долго обижаться на людей у меня никогда не получалось. Я была преступно отходчивой. Так что когда мы буквально через неделю столкнулись с Майкой у пляжной палатки с напитками, весело улыбнулась и хотела даже предложить встать рядом со мной — очередь была длинной, а я стояла ближе. Но та побледнела, шарахнулась от меня, как от чумной, а осенью я узнала, что она вообще перевелась на другой факультет.

Намного позже я догадалась, что без Шведова и там не обошлось.

Звоночков было много, но разве обращаешь внимание на такую ерунду, когда влюблен? А прозрение… Оно наступало по чуть-чуть и не сразу. Первый громкий сигнал поступил, когда я напросилась поехать в составе исследовательской экспедиции на острова…

Поток воспоминаний прервал звон упавшей на серебряный поднос ложки. И последовавшие за этим тихие проклятья Шведова. Я вскочила. Моргнула, как сова. Веки отекли и ощущались страшно тяжелыми. Спасибо, хоть утро выдалось пасмурным. Проникающий в окно свет был рассеянным и мягким — глаз не резал. Правда, я все равно зажмурилась. Когда вспомнила, чем закончился вчерашний вечер. Потом выдохнула, подтянула колени к голой груди и накинула повыше простынь. На Шведова не смотрела. Но очень явственно ощущала его внимание. Оно тяжелой плитой придавливало меня к земле.

— Я принес завтрак.

— Мне опасаться яда?

— Если только своего. — Семен сел рядом. Поставил между нами стол. Сегодня он был спокоен. И на его фоне я и впрямь выглядела истеричкой. Не совсем понимая, как продолжать разговор, бесцветно заметила:

— Я не инвалид. Могла бы поесть за столом. Тем более что мне и есть не очень-то хочется.

— Надо. Таблетки…

Те лежали здесь же, на отдельном блюдце. Синенькая капсула, белая круглая и еще две желтых поменьше. Я взяла белую и желтые. Синюю оставила без внимания.

— Это мне врач не назначал.

— Только потому что ты не захотела обратиться к психотерапевту за антидепрессантами.

— Не чувствую необходимости, — пожала я плечами.

— Ты нестабильна.

— Угу. — Нарочито зевнула. — Напомнить, кто меня расшатывает?

Простынь соскользнула вниз, оголяя грудь. Взгляд Шведова повторил ее путь, темнея.

— Я не хочу тебя расшатывать.

Это был абсолютно бесконечный, повторяющийся, ни к чему не ведущий разговор, который в этот момент у меня совсем не было сил продолжать. Поэтому я молча закинула в рот таблетки, запила водой и, отставив стакан, взялась за приборы. Ломтик подсушенного хлеба, крем-чиз, семга, яйцо пашот и авокадо. Все до ужаса полезно, ага… Но вкусно.

— Разве тебе не нужно на работу?

— Сегодня суббота.

— У мирового зла выходной?

— Доедай, кое-куда надо съездить. — Шведов пропустил мои слова мимо ушей и отпружинил от матраса. Все же он передвигался завораживающе грациозно. В одной из немногих экспедиций, куда меня с боем и истериками отпустили, я своими глазами видела Амурского тигра, который передвигался с той же обманчиво ленивой грацией.

— Куда? — насторожилась я.

— Хочу посмотреть один участок.

— Тебя к земле потянуло? — недоверчиво пробормотала я и легко рассмеялась, представив Шведова на грядках раком. А тот в ответ посмотрел на меня и так… хмыкнул. Не знала бы его как облупленного, подумала бы, что с обидой. А ведь на самом деле он вроде как даже оценил мою шутку, прежде чем вышел.

— Нет, а серьезно, зачем тебе участок? — крикнула ему вдогонку.

— Нам, — поправил Семен, возвращаясь с чашкой кофе. — Мы с тобой, Вера Ивановна, будем строиться.

— Типа, все мое — твое?

— Типа.

— Слушай, а вот интересно, если бы мы все же развелись, ну ты же можешь представить гипотетически, что полюбил другую?

— Нет.

— Ну а как же «седина в бороду — бес в ребро»? Перестань. Представь, что тебе захотелось от меня поскорей избавиться. Мы бы как имущество делили при разводе? Пополам, как по закону положено, или ты бы у меня все, что есть, отжал?

— Мы не разведемся, — пожал плечами Шведов. — И кстати, тебе не к лицу образ меркантильной дурочки.

— Дурочкой я бы была, если бы ничего не захотела урвать.

Семен пригубил кофе, смерив меня странным взглядом поверх края чашки.

— Ты бы не захотела. Еще бы и приплатила, да, чтобы я от тебя отстал?

— А ты поэтому не отстаешь? Тебя это заедает? В смысле, то, что я тебя не хочу?

— А кого ты хочешь, Вер? Того смазливого сопляка?

— Не трогай его, — просипела я, чувствуя, как маховик моего настроения с оглушительным свистом полетел вниз.

— Все в твоих руках, Вер, — заметил Шведов, возвращаясь к кровати. Что означало — не делай глупостей, и я не буду. В груди тоскливо заныло. — Доела? Я уберу. Через двадцать минут жду тебя на парковке. Одевайся потеплей. Там прохладно.

Утренний диалог стоил всех сил. И, наверное, мне бы было лучше, сознавшись в этом, остаться дома. Но я не хотела давать Семену лишний повод думать, что я не в порядке. Иначе мне было не видать работы как своих ушей. Так что я, превозмогая себя, согласилась. И на стоянку спустилась, да. Правда, не без задержки.

— Ты как?

— Поехали, — прошептала. — Все равно ж не отстанешь.

С участка, на который меня привез муж, открывался потрясающий вид на море. Впрочем, я бы скорей удивилась, если бы его, то есть вида, не было. Все более-менее престижные районы располагались у воды. А тут и вовсе был совсем рядышком заповедник — места красивейшие.

— Не знала, что здесь городские земли.

— Угу. За нами дальше Вершинин будет строиться. А за ним городские земли как раз и заканчиваются.

— Очень удобно, — не сдержала иронии я. Семен промолчал, а я пошла вглубь участка, залитого будто отфильтрованным кронами вековых сосен светом. Выглядело это очень кинематографично. Если зажмуриться, можно было представить и дом, и качели, и горки, установленные во-о-он там на полянке. И как налетевший с моря ветер уносит счастливые детские голоса…

— Ну? Что скажешь?

Никогда оно, наверное, не отболит.

Обняла себя за плечи, прикрывая зияющую дыру внутри. Медленно к нему обернулась:

— Думаю, что никогда тебя не прощу. Баб простила бы, наверное… А ребенка — никогда, слышишь? Если бы не ты… — голос предательски сорвался. Слезы набежали на глаза, размывая картинку напрочь. Жалко! Я бы хотела его видеть. Я бы очень, очень хотела видеть его сейчас. Он хоть немного переживает? Хоть чуть-чуть ему жалко? — Если бы не ты, я бы его выносила.