Глава 5 · Неприветливый берег

— Сема! Стой, твою налево! — рявкнул Чугунов так, что в ушах зазвенело.

Рыжий встряхнул головой и опустил револьвер. Кажется, он чутка пришел в себя. Из памяти Добрецова я знал, что такое бывает с контуженными, кто его знает, может и Сема наш из этих…

Чугунов подошел и взял Рыжего за плечи двумя руками, оттерев в сторону доктора.

— Слухай сюда! Слышишь меня? — Он дождался кивка Семена и продолжил, — никто не собирается торговаться с французом. Веры им нет, капитан этот, — кивнул он на Деверо, — за что купил, за то и продаст. Но уподобляться этим сволочам мы не станем. Ей-богу, эскулап наш пулю меж глаз заслуживает, а то и две, но судьбу его не нам с тобой решать. Понял ли меня?

Семен кивнул и что-то буркнул неразборчиво в ответ.

— А еще, у нас на этом корыте в трюме и кубрике почитай три десятка лягушатников сидит, а язык их только Лапшин и разумеет. Повезло еще, что часть команды сошла на берег в десантной партии и осталась в Сагалло ставить французский флаг. А мы даже с вахтенным изъясняться не сможем, чтобы он нас к берегу подвел, понимаешь? — урядник снова дождался кивка.

— Черт бы с ним с этим доктором, но он нам покуда нужен, а когда не нужен станет, так и отпустим его на все четыре стороны, — перевел он взгляд на Лапшина, а тот в ответ закивал болванчиком.

— А ты, Федор Анциферович, понял меня? — И голос у Чугунова стал совсем ледяной, — запомни хорошенько. Ты, паскуда, успел уже дел наворотить, за что тебя к стенке, по правде, ставить нужно. Попробуй выкинь еще дурь какую или с французом сговорись и…

Чугунов не договорил, в эту самую секунду где-то за дверью раздался выстрел, потом еще один. Сразу после него кто-то крикнул.

Федор Николаевич сорвался первым, а я выскочил следом, держа в правой револьвер. Сема остался караулить капитана и Лапшина.

На корме началась замятня промеж наших. Было тут семь человек, в середке стояли двое с винтовками. Они драли горло, про то, что французы должны ответить кровью. Благо стреляли похоже в воздух, идиоты.

Я узнал обоих сразу и прям сплюнул себе под ноги. Громче всех надрывался этот долбаный разгоряченный пшек Домбровский. А рядом с ним был запорожец Михайло Лютнибок. Я вообще не понимаю, как они спелись. По всему видать, Станислав Викентьевич Михайле мозги промыл как следует, или еще чего.

Глядя на разгоряченного Домбровского, вспомнились слухи про него. Поговаривали, что в Порт-Саиде он влез в какую-то мутную аферу. То ли на подрядных деньгах погрел руки, то ли в расходных бумагах начудил. От того-то и искал куда приткнуться, так к Ашинову и попал. Но надо сказать, что, когда в Сагалло запахло жареным, он не отсиживался за спинами, а вместе с нами встал на стены. Даже офицера какого-то, кажись, прихлопнул. Ежели было по-другому, то и на судно смертников его бы не потащили.

— Разве эти лягушатники не заслужили смерти⁈ — ревел Михайло, размахивая винтовкой. — Церкву и ту подпалили, сволочи! Нас вон к петле готовили! Сейчас, братцы, по одному их в море спустим, пущай рыб кормят!

Пятерка, что окружила Домбровского и Лютнибока, видать, с головою дружила, и как могла удерживала этих попутавших берега пассажиров.

— Нас вздернуть хотели! — взвился Домбровский. — Я-то думал, что вы, казаки, ни черта, ни Бога не боитесь, а вы… Отпустите палачей своих?

Федор Николаич врезался в эту кучу и его рев перекрыл крики баламутов.

— Смирно, черти! — гаркнул он. — Михайло, Станислав Викентьевич, винтовки на палубу. Сейчас же.

Домбровский насупился, глаза стали наливаться кровью, но Чугунов ждать не стал. Он шагнул вплотную и ударил пшека по запястью. Винтовка лязгнула о мокрую палубу, а сам Станислав качнулся и едва не сел на задницу. Габариты с урядником были несопоставимы.

— Ты чего… — начал он, но Федор Николаевич уже взял Домбровского и Лютнибока за шиворот и притянул к себе, словно кутят. — Я вам сейчас покажу, чего, — процедил он. — Ты, Михайло, на службе, а не в шинке под Полтавой.

— Мы тут все под Богом ходим! Слышишь, шанс…! — проревел он, — дурьи ваши головы, у нас появился шанс! Чтобы на рее не болтаться, а вы все испортить хотите? Нас и так по всему побережью искать станут, а коли еще и команду за борт пустить… Думайте головой своей, в нее не только есть можно!

Оба чуть притихли, но я обратил внимание, как сверкали глаза Домбровского. Чугунов в это время повел носом и, кажись, что-то учуял.

— Вы что ж, черти. Вино хлестали? — зло ощерился он. — Михайло, ты разве не ведаешь, что за это в походе бывает? Домбровский дурень не из наших, а ты-то чем думал? Под монастырь нас всех подвести решил?

Федор выпрямился и оглядел остальную пятерку.

— Слушать сюда! Командование на мне, покуда я тут нынче старший. Коли не согласные имеются, то сказывайте немедля. Мы, братцы, почитай по краю прошлись. И все еще стоим на нем, в любой момент удача отвернуться может. И вот эти, — потряс он за шивороты Лютнибока с Домбровским, — только что могли все задуманное вспять повернуть. Так что, коли на рее болтаться охочих не имеется, то впредь головою думайте!

— Дык вина нашли немного, ну и правда, спирт еще был, — подался вперед Фима Колюжный, — видать, они и добрались втихаря.

— Так, вино все к чертям собачьим за борт, а спирта пару фляг с собой припасите, нам еще по пескам шататься, мало ли раны кому обработать потребуется. Но не глотку им чистить! Понятно сказал⁉

— Понятно, — нестройно отозвались казаки.

Один пнул какой-то ящик, стоящий у борта, крышка на нем съехала. В нем стояло около дюжины бутылок, похоже, с французским вином. Вздохнув, он начал вытаскивать и швырять их за борт.

— Да как ты смеешь, Чугунов, я… — взвился Домбровский.

— Молчать! — гаркнул Федор. — Видали мы уже, кто ты.

— Этих двоих связать, оружие отобрать. Фима! — сказал он и, дождавшись кивка, и продолжил: — Ты за них тепереча в ответе. Чтобы до самого схода на берег как мыши сидели! Понятно?

— Понятно, — ответил Колюжный.

Вперед шагнул Алексей Бурлаков, терец из станицы Прохладной.

— Федор Николаевич, за этих двоих балбесов будь покоен, — сказал он ровно, кивая на Михайло с пшеком. — Будем пригляд держать, ты уж командуй тогда, что да как, коли и правда ты нынче здесь старшим оказался. Ты, выходит, у нас тепереча за атамана. Да, братцы! — выкрикнул он довольно громко. — Любо⁉

— Любо… Любо! — раздалось уже намного бодрее.

Ну вот, кажись, и определились, это, как ни крути, вопрос важный, а то до сих пор все еще пребывали в пограничном состоянии, не понимая куда тыкаться. А сейчас под единоначалием должно быть полегче.

Вот только взгляд, которым Домбровский ожег Чугунова, когда его, перехватив бечевкой руки за спиной, повели, мне шибко не понравился.

— Добре, Алексей, тогда пригляди тут, коли так. Мы сейчас решаем по высадке, а она уже скоро. Андрей, идем, — нашел он меня глазами, — мы, если что, в каюте капитана будем, Леша, — сказал он и пошагал.

Я молча двинул за ним. В каюте все было по-прежнему, Рыжий следил за Лапшиным и Деверо. Я обратил внимание, что доктор наш мнется, что-то сказать хочет, но не решается никак.

— Ваше благородие… то есть Федор Николаевич, не оставляйте меня на корабле. Я еще пригодиться могу.

— Пригодиться? — переспросил Рыжий с металлом в голосе. — Ты, дохтур, не перепутал ничего? Ты уже пригодился, когда нас в смертников перевел. С меня и того довольно.

Лапшин вздрогнул, но не отступил, видать, понял, что другого шанса может и не быть.

— Я не…

— Молчать, — тяжело сказал Федор Николаевич. Потом обернулся к казакам у двери. — Парни, ступайте передохните, поснедайте чего там, и узнайте, когда нас всех горячим покормят, на камбуз загляните, поторопите там. Мы покуда тут сами справимся.

— Говори, — повернул Чугунов голову на Лапшина.

Эскулап провел ладонью по лицу и заговорил торопливо.

— Поймите, братцы, я ведь рядом с этим проклятым французом оказался не по своей воле. Да, смалодушничал, того не отрицаю. Но ведь под страхом смерти смалодушничал. Не солдат я, и не казак тем более, я лекарь, людей лечу. И в экспедицию Ашинова я отправился по нужде, просто хотел денег заработать, да вернувшись в Россию свой кабинет открыть в Петербурге. Думал, в дальнем краю год-два отслужу, а там и хватит. Не знал я, что так выйдет. Не собирался… — он замолчал, склонив голову, но я не совсем до конца понял, искренне он говорит или комедию ломает.

Рыжий криво усмехнулся, хотел было что-то вставить, но Федор поднял руку, и осек его.

Лапшин сглотнул и продолжил уже по делу:

— Эти места мне знакомы, мне тут уже доводилось раньше бывать. Оттого, собственно говоря, Ашинов и взял меня в экспедицию. И знакомцы у меня тут имеются, в Обоке и в Адене есть, возможно, они помогли бы нам судно до России подыскать. Если найти еще чем заплатить, то вопрос, думается, быстрее решится.

Федор Николаевич смотрел на него все так же неподвижно, а Семен никак угомониться не мог.

— Ты глянь, как он запел, — просипел Рыжий. — Уже билеты в дорогу нам продать решил, и людишки у него тута свои есть. Федор Николаевич, да что тут слушать? Такого не с собой брать надо, а пристрелить!

— А ты бы и рад, — тихо сказал Лапшин, впервые взглянув на него прямо. — Разве, если вы меня сейчас убьете, вам с того легче станет? Берег вы не знаете, языка не знаете, а французов там хватает. Выдадите себя в первом же селении.

Рыжий шагнул к нему и уже было хотел ударить, но Федор вмиг оказался между ними.

— Охолони, Семен.

Рыжий спорить не стал и вышел в соседнюю каюту. Через миг оттуда донесся грохот ящиков, какой-то звон и отборный петровский загиб Семы, словно он на Балтийском флоте служил, а не в пластунскую команду был записан.

Вернулся он минут через десять хмурый, и высыпал на стол все, что успел нагрести: серебряную мелочевку, какой-то перстень, пару запонок, да золотые часы на цепочке, тяжелые, с потертой крышкой и гравировкой.

Рыжий подцепил часы двумя пальцами и качнул.

— Сгодится? Часы, поди, наградные, да и прочее каких-то денег стоит. Договоримся с твоим человеком? — перевел он взгляд на Лапшина.

— Только смотри, дохтур. Ежели ты нам про это сбрехал, я тебя эти хронометры съесть заставлю и потом будешь у меня рыбам время показывать. Понятно?

Федор повел подбородком, но отчего-то осекать Сему не стал, а перевел взгляд на меня.

— А ты что скажешь, Андрей?

— Скажу так, — ответил я. — Человек сей доверия у меня не вызывает. Но если не брешет, то польза и правда может быть

Федор оперся ладонью о стол.

— А если он выведет на французский патруль? Или его же арапы нас лягушатникам продадут?

— Тогда он умрет первым, плохо умрет, — спокойно сказал я, краем глаза увидев, как доктор сглотнул. — Но покуда повода не дал, то и не стоит, авось и правда нам поможет, выбирать-то особо не из чего. А так, глядишь, и восстановит свое честное имя.

— Добре, — ответил Чугунов. — Но ты, Громов, следишь за этим прохиндеем, он на тебе будет с этой минуты. Ежели начудит что, то я с тебя спрошу.

— Хорошо, Федор Николаич! — ответил я, чуть улыбнувшись, и потер занывший палец, который совсем недавно пришлось выдергивать из сустава.

Дверь приоткрылась и нас окликнули, позвав в рубку. Сема остался с Деверо, а мы с Чугуновым, взяв доктора, пошли выяснять что случилось.

— Лапшин, что он говорит? — повернул голову на вахтенного офицера Чугунов.

Тот снял показания компаса и прикинул по карте.

— Говорит, что до земли примерно пол часа. Но пришвартоваться не выйдет. У берега камни, и, если гнать судно дальше, можно на мель сесть или пробоину заиметь. Придется поодаль становиться на якорь и шлюпки спускать.

Федор Николаевич не стал переспрашивать. Только коротко кивнул вахтенному и повернулся ко мне.

— Андрей, готовимся к высадке. Собираем все, что нам может понадобиться на берегу, ну и горячим всех покормить желательно перед сходом, узнай там!

— Добре, Федор Николаевич, сделаем!

На камбузе пахло подгоревшим луком и кофе. Местного кока заперли в трюм вместе с командой. Риск быть потравленными перед высадкой присутствовал, а он был нам никак не нужен. Поэтому хозяйничали здесь наши.

Олег мешал какую-то похлебку в большом котле.

— Готово уже, Андрюха, можно кормить хлопцев.

— Давай тащим на палубу, там и поснедаем, — сказал я ему, отбирая стопку железных мисок и ложек.

Ветер уже стих, и мы с нашим отрядом смертников расположились под открытым небом. Чугунов стоял у фальшборта с кружкой в руке, рядом стучали ложками Фима Колюжный, Алексей Бурлаков и Димка Чесноков. Домбровский и Михайло сидели поодаль и тоже подкреплялись перед высадкой, с миской сидел и приглядывающий за буянами Стронько. К этому времени мы их уже развязали, а они, кажись, хотя бы на какое-то время угомонились.

— Садись, Андрей, сам поснедай пока горячее, — махнул мне Федор. — Неизвестно, сколько времени придется на подножном корму перебиваться, — кивнул он головой в сторону берега.

Я присел на бухту каната. Похлебка оказалась жирной, картошки, лука и мяса Олег в нее не пожалел.

— Слухайте, браты, — начал Чугунов, не торопясь, пережевывая. — Как поснедаем, спускаем две шлюпки, грузимся в них и на берег.

— А куда потом, Федор Николаевич? — спокойно спросил Бурлаков, макая сухарь в миску.

— Нам надо уйти с этого берега поскорее, думается, как рассветет, поиски начнутся, Обок-то рядом.

Колюжный молча кивнул, не отрываясь от миски. Домбровский глянул исподлобья, но смолчал, в очередной раз я отметил его недобрый взгляд. Надо глядеть в оба за этим субчиком.

— Припасы, что здесь набрали по шлюпкам, распределим, — продолжил Федор. — Вода, сухари, солонина, фасоль та в жестянках с камбуза, по сидорам. Спирт там еще, но он для медицины, это, надеюсь, крепко усвоили? — Глянул он на Михайло, а тот, поймав его взгляд, опустил глаза.

— Понятно, — буркнул Колюжный.

— Фима, вы с Андреем оружие осмотрели уже?

— Ну винтовки-то, почитай, уже и так у каждого имеются, вот патронов запас взять нужно, — ответил я.

— Дима, вахтенный офицер и капитан на тебе, как на якорь встанем, закроем их в каюте, нехай посидят, своих дождутся, обещали живыми оставить, так и будет.

Все, поев, разбежались выполнять команды Чугунова.

Я проверил кобуру, что прихватил у капитана. В руках у меня оказался офицерский шестизарядный револьвер системы Шамело-Дельвиня 1873 года, калибра одиннадцать миллиметров. Рукоять из потертого ореха, рама откидная. По всему видать, Деверо давно этот ствол пользовал, и был он в хорошем состоянии. Таких нашлось два, второй достался Рыжему, ну и по две пачки патронов на брата мы раздобыли, небогато, но что есть то есть.

Еще револьверы достались Чугунову и Колюжному, они их у старпома и вахтенного конфисковали, насколько я понял, а может и у кого-еще, какая, впрочем, разница.

Еще каждому досталось по переделанной магазинной винтовке, разработанной на основе однозарядки Кропачека. У них имелся трубчатый магазин в цевье на восемь патронов, да еще один в стволе. Калибр почти такой же, как и у револьверов, только патрон подлиннее будет.

— Кропачек, — пробормотал я под нос.

— Ась? — обернулся Фима.

— Винтовка так зовется, — сказал я, — моряки французские ее пользуют.

— Ох ты, — Фима уважительно покачал головой. — А откель знаешь?

— От матросов на переходе слыхал.

Был и ящик, заполненный пачками с патронами. Все нам явно ни к чему, но вот по паре сотен на ствол решили заиметь.

В каюте я подобрал себе справный кожаный ранец, на два отделения, с клапанами на латунных пряжках и широкими ремнями. Сунул в него запасную рубаху, мыло в жестяной коробочке, чистое полотенце, кусок парусины на случай дождя. Туда же пошли патроны для револьвера и винтовочные. Еще нашел огарок свечи и коробку спичек, завернутый в вощеную бумагу. В боковой сунул флягу, наполнив свежей водой из графина. Попался мне и неплохой нож, жаль без ножен, потому завернул его в холстину и убрал в ранец. Еще добавил сухарей да банку каких-то консервов. Вот еще соль в банке и перец, сделал сразу смесь и прибрал.

В последний момент, оглядывая каюту, решил забрать с собой карту, сложив ее туда же. Авось на берегу пригодится.

Остальным таких ранцев не досталось, но матросские сидоры набили на каждого. И фляги, благо, тоже нашлись. Хотя бы небольшой набор для выживания, а значит, и шанс выбраться из этой задницы будет у всех.

Федор поймал меня у трапа, когда я подтягивал лямки на ранце.

— Андрей.

— Слушаю, Федор Николаич.

— Еще раз напомню, эскулап наш покуда на тебе, не забудь.

— Добре! — кивнул я ему.

Он хлопнул меня по плечу и двинул на корму. Вместе с Семой проверили, как заперт трюм и носовой кубрик, где томилась французская команда. Когда те услышали движение, то что-то заорали на своем. Но слушать их просьбы теперь было некогда, а потому лишь задраили люки, и для верности подперли их сверху тяжелыми ящиками.

Ничего похожего на беспроводной телеграф на «Метеоре» не было, да и откуда ему взяться на колониальной канонерке в 1889 году.

Звук машины изменился и по палубе прошла мелкая дрожь. Канонерка стала замедляться. Зазвенела якорная цепь, спускаясь в воду рывками. Небо на востоке уже начало сереть, до рассвета, похоже, осталось меньше часа.

— Все, братцы, — скомандовал урядник. — Пора.

Мы с Рыжим сбегали в каюту капитана, где расположили Деверо и вахтенного офицера, хорошо проверив, как те связаны. Перед выходом Сёма зацепил офицерский, кожаный планшет, который я почему-то не усмотрел.

— Вещь, — радостно произнёс Семён, — авось сгодится.

Каюту я закрыл на ключ, который бросил в ведро с водой, стоящее на палубе. Сема на это только хмыкнул.

— Не любишь ты французов, Громов.

— Да почему, Сема, и французы нормальные бывают, если смотреть на людей в отдельности, просто эти в данный момент нам враги, ну и в целом…

— Ай, — махнул рукой Семен. — Пошли уже!

Машина заглохла окончательно. Из машинного отделения подняли шестерых. Вахтенный механик, два машиниста, два кочегара и угольщик. Измазанные, потные, злые, но благо без оружия. Этих загнали в каюту старпома и тоже хорошенько связали. Возились с ними дольше всего: механик упирался и видать клял нас по матушке на своем, до тех пор, пока Сема не двинул его в челюсть.

Начали спуск шлюпок, у французов хозяйство это было в полном порядке, а потому проблем процедура сия нам не доставила.

Припасы разложили примерно поровну, потом разместились и разобрали весла. Я сидел в паре с Колюжным. Рыжий восседал на соседней лавке с Лапшиным. Нехай тоже руками поработает, не только языком ему молоть.

Припасов вышло прилично: бочонки с водой, мешки с сухарями, солонина, жестянки с фасолью, фляги со спиртом, полные сидоры на каждого, ну и винтовки.

Чугунов перед отплытием окинул взглядом свою и нашу шлюпки, видать, пересчитал. Всего нас было 16 человек: 15 смертников и Лапшин.

— С Богом, братцы, навались!

Мерно заскрипели уключины, «Метеор» остался за нашей спиной.

— Правее держи! — негромко, но ясно крикнул Бурлаков из первой шлюпки. — Вооон к тому проходу меж камней, где темнее. Там, кажись, поглубже.

Наша шлюпка довернула вслед за первой. Чугунов стоял и пытался осматривать приближающийся берег, но было еще довольно темно и толком разглядеть не выходило.

Наконец мы достигли своей цели, с обеих шлюпок в воду сиганули по два казака и стали подтягивать их к берегу.

Я тоже выпрыгнул, встав на дно, когда воды было чуть выше колена.

— Навались!

Наконец обе посудины дружными рывками были вытащены на галечный берег. Над горизонтом уже заметно светлело, скоро и солнце покажется, а значит, нам нужно поспешать. Шагах в пятидесяти от нас шел гребень, поросший низким кустарником, а за ним начинались холмы.

— Все, братцы, — сказал Федор негромко, оглядывая нас. — Поспешаем, поклажу распределяем и двигать нужно, скоро французы очухаются, и тута будет жарко.

— Леша, возьми двоих, гляньте тропку меж кустов. Сема, Андрей займитесь распределением поклажи. Лапшин, ко мне.

Как только он это сказал, справа из-за кустов ударили три выстрела. Били пока не на поражение, словно предупреждали, но галька под ногами от попадания свинца засвистела.

Кто-то вскрикнул, я машинально пригнулся и рванул к ближайшему валуну, хватая за шиворот Лапшина.

Раздались выкрики на арабском, слов я не понимал, но по интонации стало ясно, что нам настойчиво рекомендовали бросить оружие.