Глава 16

— Доказательства несостоятельности, вы сказали? — нахмурилась вдова.

— Верно, — кивнул я. — Вы изучали шнуровые и вексельные книги вашего покойного мужа. Но дело было общим. А значит туда должны были попасть и действия Кузнецова тоже. Что-то такое, что докажет его импульсивность и… и недалекость. Как купца. Понимаете, о чем я?

— Что-то вроде той истории с канарейками? — спросила вдова.

— Канарейками? — переспросил я.

— Это еще в прошлом году дело было, — сказала она. — Понимаете, обычно в Астрахань ездил Иван Трофимович, а тогда он крышу чинил, да упал. Ногу сломал. Вот Кузнецов вместо него и поехал. А потом телеграмма приходит. Мол, Константин Егорыч вместо воблы и осетрины вагон певчих канареек купил. Мол, на них барыш втрое больше. Сейчас, подождите, сохранилась же телеграмма-то эта!

Вдова принялась листать один из журналов с подклеенными к нему письмами и телеграммами.

— Да, вот она, — ее палец уперся в пожелтевшую полоску бумаги. — Я помню, как они крепко тогда поругались, до драки даже дело дошло. Вагон на сортировочной станции застрял, а там заморозки ударили. И птички бедные все передохли…

— Вот-вот, — подбодрил я. — Еще есть подобные истории?

— Да-да, сейчас, подождите, недавно же только на запись одну в шнуровой книге натыкалась, — лицо вдовы стало сосредоточенным, она принялась листать другую книгу. — Вот, посмотрите-ка! «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». На что это вообще похоже?

— Духа блаженной Ксении? — переспросил я.

— Да, так и написано, — вдова повернула книгу, чтобы я глазами прочитал. — Еще был где-то счет от краснодеревщика за изготовление «стола для верчения». Про это я и сама разговор помню. Константину Егорычу непременно хотелось пригласить к нам какого-то медиума аж из Петербурга, чтобы получить коммерческое преимущество. А тот капризным оказался и не соглашался приезжать, если его оборудованием не обеспечат. Так Константин Егорович тогда этот стол провел за счет лавки, тоже где-то должна быть запись, надо только дату вспомнить…

Вдова азартно листала книги и перебирала документы, раскрывая их на разных страницах.

— Вот, вот еще! — она постучала по строчке в разлинованной таблице. — Это претензия от пристава пристани, когда Кузнецов заказал холодный амбар вместо теплого. И там лопнули бутыли с деревянным маслом, и масло вылилось на тюки с ситцем, испортил весь груз. Судились мы еще тогда…

Вдова продолжала, количество опротестованных векселей, где Кузнецов выступал поручителей, непонятных записей, вроде «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл» в расходной книге, распоряжений, отпущенного под честное слово без записи данных, и прочего, прочего… Каждый из этих случаев не был ни криминалом, ни даже свидетельством о неблагонадежности. Но если все это предъявить вместе, то портрет Кузнецова складывался не очень привлекательный.

При желании даже можно было бы на основании всех найденных документов убедить суд не просто в некомпетентности и безалаберности, а в злостной некомпетентности, которая граничит с растратой и введением в заблуждение. А под такое даже имелась статья в уложении о наказаниях.

Но у меня такой цели не было.

Цель была другая. Как свидетель я дам показания насчет аптеки и двойного отпуска лекарств, насчет пономаря и позднего порядка, о чем есть запись в его шнуровой книге, насчет доктора… Но основным действующим лицом будет Прасковья Андреевна. И у нее должно быть на суде свое оружие. И Кузнецов мне буквально вложил его в руку.

— Вот это и будет основой вашего выступления на суде, — сказал я.

— Что? — встрепенулась вдова, понимая взгляд от своего рабочего стола. Она выглядела сейчас как будто помолодевшей. На щеках румянец, в глазах азартный огонь. Только не воспаленный, который я видел у Кузнецова, когда тот рассказывал про барыш, который получит с еще не срубленных дубов одного помещика. А боевой задор энтузиаста.

— Вот именно об этом вы и будете говорить в суде, — сказал я. — Как мне сейчас рассказываете, подтверждая каждое свое слово строчкой в книге, записью или бумагой.

— Но… но какое отношение это имеет к нашему делу? — спросила Прасковья Андреевна. — Это же все прошлые дела, Кузнецов просто отмахнется и скажет, чтобы не совала нос, куда не след.

— Прасковья Андреевна, судьи — это прежде всего живые и думающие люди, — сказал я. — И ваше выступление на суде — чем-то сродни театру. Мы с вами могли давить на то, что Иван Трофимович вас любил и заботился о своих детях. И вот тут, в папке, лежат все бумаги, подтверждающие это. Александр Сергеевич именно на них делал основную ставку. А можно показать судьям не только это. Можно показать, что распиской намерен воспользоваться человек необязательный. Который выписывал векселя каким-то проходимцам. Загубил певчих птиц. Склады перепутал. Вы судитесь не просто за деньги. Вы судитесь за коммерческое предприятие. Если оно процветает, то городу в казну падают жирные налоги. А как оно будет процветать, господин судья, если присудить его деревенскому дурачку, который спиритизм от коммерческого чутья отличить не может?

Тут вдова захихикала, как девчонка.

— Ой, простите, — она спешно прикрыла рот носовым платком. — Я… Кажется, я понимаю, о чем вы говорите. Но ведь… Но ведь нельзя сказать, что он совсем уж бестолочь. Иван Трофимович с ним долго бок о бок работали. И все эти истории… Ведь здесь и про Ивана Трофимовича можно найти некие… курьезы… Так что получается будто бы… несправедливо…

— Я хочу вам кое-что напомнить, что мы не занимаемся сейчас разбором, кто из двух компаньонов наделал больше глупостей, — сказал я. — У вас на кону сейчас стоит ваше будущее. И будущее ваших детей. И Кузнецову не пришло в голову, что оставить вас без крыши над головой будет несправедливо. Он не подумал даже, что росчерк на дарственной расписке его компаньон сделал в предсмертном помрачении рассудка. Заметьте, я сейчас даже не заикаюсь о том, что сама расписка могла быть поддельной, и Кузнецов с самого начала все распланировал. Потому что в этом случае он будет выглядеть не только законченным мерзавцем, но еще и мошенником. Вы защищаете свое имущество от рук проходимца, который уже спустил его за карточным столом. При этом сами, легко оперируя купеческими документами, предстанете гораздо лучшим кандидатом на ведение дел. Понимаете, о чем я говорю?

— Я… Да, я понимаю, — голос ее снова окреп. — Это как в купеческом деле, получается. Покупать нужно там, где выгода больше. Аркадий Ильич, вы все-таки удивительный юноша. Я вижу перед собой мальчика, почти ребенка, а говорите вы так мудро… Вы же будете все время в зале суда? Мне было бы спокойнее так…

— Да, конечно, — кивнул я. — Как свидетель, я буду обязан присутствовать в зале до завершения процесса. Смогу уйти только если судья меня удалит.

— Мне боязно, — вдова поежилась, натягивая на плечи шаль.

— Так и должно быть, — сказал я. — Но вы справитесь. Поверьте, история про канареек устроит настоящий фурор в зале суда.

— Вот, я еще кроме телеграммы нашла акт от железнодорожной компании, — улыбнулась Прасковья Андреевна. — Тут написано, что они замерзли насмерть, поэтому их скормили кошкам, чтобы добро зря не пропадало. Эту бумагу тоже приложить?

— Обязательно, — кивнул я. — Давайте теперь я вам объясню, как вести себя с уликами, которых изначально в деле не было…

Я подошел к конторе с черного входа и перемахнул через забор. У колонки стояли Федька и трое его парней. Они скучковались голова к голове и разглядывали что-то на земле между ними.

— Давай, толкай его!

— Нельзя толкать, он сам должен бежать!

— Так он не бежит! Может сдох?

— Ай, фу! Уберите его от меня!

Я подошел к ним и заглянул через плечо Федьки. На земле были начерчены три дорожки. И на одной из них метался таракан. Таракан на другой дорожке просто лежал и не шевелился, а третьего сейчас старательно пытался вытряхнуть из-под одежды Сенька.

— Вы что ли тараканьи бега собрались устроить? — спросил я.

— Ой, барин! — спохватился Федька. — Да не, мы это… Ну, просто…

— Ага, тараканьи бега, — кивнул Куница. — Мы вчерась в балагане видели. Там тот щеголь, таракан которого первым прибежал, такую деньгу загреб, аж завидки берут.

— Только тараканы наши отчего-то бегут куда попало! — пробурчал Сенька, вытряхнувший наконец таракана из своих штанов. — Наверное мы секрета какого-то не знаем. Дрессируют как-то они тараканов этих что ли…

— Тараканов не дрессируют в привычном смысле слова, — усмехнулся я. — Но их нужно к старту подготовить.

— Как⁈ — с жадным азартом уставились на меня пацаны.

— Тараканы боятся света, — хмыкнул я. — И нужно связать, например, яркий свет и хлопок в ладоши. Берешь таракана. Хлопаешь в ладоши, включаешь лампу. Таракан бежит. Потом снова хлопаешь в ладоши и включаешь лампу. И еще раз. И еще. Тридцать раз, сто раз. И когда на сто первый ты хлопнешь в ладоши, а свет не включится, таракан все равно побежит. Ясно?

— Ого, целая наука! — восхищенно раскрыл рот Федька. — А не сдохнет таракан-то, если столько бегать будет?

— Так, тараканьи бега к нашему делу не относятся, — усмехнулся я. — Ты мне, Федька, лучше вот что скажи, что с моим заданием. Балаган его вам из головы выветрил? Одни тараканы остались?

— Да не, барин! — Федька почти обиделся. — Мы сделали все! Вот те крест! А тараканы… Ну, ежели вдруг можно на тараканах деньгу зашибить, то…

— Докладывайте, — прервал его я. — Гришка, давай первым. Что там с этим Семеном Слепниным?

— Ну, в общем, странное это дело какое-то, — нахмурился Гришка. — Сначала я у купцов из соседних лавок поспрашивал, так они все, как один сказали, что, мол, повезло ему. Удачу за хвост ухватил, лавку свою хиреющую сбагрил какому-то воротиле за много денег, а сам в Симбирск подался. И мне, значить, вот так, слово в слово, один за другим это повторяли. На третьем я неладное заподозрил. Виданное ли дело, когда все слово в слово повторяют, будто подучил их кто…

— Так, — кивнул я. — И что дальше случилось?

— Ну я тогда к куме его шасть на двор и затаился там, — сказал Гришка. — Она баба резкая, к ней вот так запросто с расспросами не подкатишь. И тут она на двор выходит и кричит: «Глашка, подь сюды!» Ну, девку дворовую кличет, в общем. И узелок у нее в руках. Она и говорит тогда…

— Девка дворовая? — перебил его Сенька.

— Да нет же, Авдотья Потаповна, — отмахнулся Гришка. — Ну, кума Семена этого. Говорит: «Снеси Сене нашему, а то он бедолаженька, с голоду помрет! Только молчи, дурында! Не вздумай его по имени-отчеству назвать!»

— Дурында, хи-хи! — прыснул Федька.

— Глашка и пошла, а я за ней, — продолжил Гришка. — И к приходу нашему. А там на паперти юродивые обычно сидят. Я сначала думал, что мимо пройдет, а она шасть — и к одному. Чумазый такой, бородатый, лицо прячет да подвывает все время. Блаженный. И тут я присмотрелся, а борода-то из пакли! И когда Глашка эта узелок ему протянула, блаженность с него враз и скинулась. Он пирожки уплетает, а сам Глашке указывает, чтобы в следующий раз больше принесла. А та говорит: «Да, дядя Семен!»

— Так он чего, на паперти, получается, стоит теперь? — удивился Федька. — А почему тогда лавочники окрестные говорили…

— Не знаю того, — мотнул головой Гришка. — Задание было — найти Семена, я и нашел.

— Молодец, Гришка! — серьезно похвалил я и протянул ему монету.

— Так разве мы вчера в балаган ходили не за это задание? — спросил он, не сразу протянув руку к монете.

— Вчера была премия, — сказал я. — Это не оплата за саму работу, а награда за общие успехи.

— О, живем! — Сенька радостно потер руками.

— Витька, теперь ты? — я повернулся к Кунице. — Что удалось выяснить?

— Мужики, которые вывеску вешали, они из Комаровской артели, — сказал Витька. — Сейчас без дела сидят, ждут, когда навигация начнется. Вот и подвизаются на всякие дела малые.

— Кто заказ принес, удалось выяснить? — спросил я.

— Да что там выяснять-то? — пожал плечами Витька. — Сычев этот опять. Он там возле них опять крутился и когда я пришел разнюхивать. Но Комаров его прогнал, сказал, мол, что с панталыку он его мужиков сбивает, нечего тут больше…

— Как это? — влез с вопросом Федька.

— Да очень просто. Комаров же ростом с дом, вышел на двор и говорит: «Уходи-ка ты, мил человек, отсюда, пока бока не намял!»

— Да не, как он их с панталыку сбивал? — уточнил Федька.

— Навроде как приходил с какими-то заданиями хитрыми, а деньгу платил малую, обещал, но прообещался, — объяснил Витька. — Они там потом еще говорили насчет этой вывески…

— Сычев с Комаровым? — спросил я.

— Да не, мужики евоные, — мотнул головой Витька. — Только я не понял… Один мужик другому сказал, что, мол, вывеску, дескать, пристроили, значит Кузнецов со своей лавкой ему больше не нужен.

— Сычеву? — спросил я.

— Да не, вроде как про кого-то другого они говорили, — покачал головой Куница. — Не разумею. Как слышал, так и передаю.

— Молодец, Витька, — сказал я и протянул ему монету. Повернулся к Сеньке. — Ну так что там говорят? Когда открытие «Торгового дома Морозова»?

— О! — Сенька важно выставил палец и выпучил глаза. — Когда откроется, то я не ведаю… Но зато чего я там внутри на складе видел!

— Так, Сенька, ты опять самовольничал? — нахмурился я.

— Да не, честно-честно, я никуда не лез! — Сенька замахал руками. — Там подвода подъехала, а склад открытым стоял. И я с бочка пристроился, навроде как на ворон глазею, что в луже купаются. А там мужики ящики таскают. А я, глядь, а они ими как подушками. Ну, странно же это! Что у них там внутри, вата что ли? Они в склад ушли, а я к подводе — шасть! Приподнял ящик один, а он пустой! Другой хвать, а он тоже пустой! Я хотел третий схватить, но услышал, как мужики возвращаются и под подводу спрятался. А там один другому говорит: «Ты, Гаврила, хоть вид делай, что товар настоящий!» И тогда тот ему отвечает: «Я в актеры тут не нанимался…»

— Тебя они не заметили? — спросил я.

— Неа, — мотнул головой Сенька. — Схватили еще по ящику и на склад ушли. А я вылез из-под телеги, и только меня и видели!

— А что с открытием торгового дома? — уточнил я.

— Да ничего, — насупился Сенька. — Никто толком сказать не может. Скоро, мол. Но насчет точного дня — молчок.

— Хорошо, Сенька, — кивнул я и вложил монету в его потную ладошку. Посмотрел на всех разом. — А насчет тараканов… То во время тренировок их надо хорошо кормить и держать в тепле. И для бегов выбирать не только тех, кто быстрее всех бегает, а тех, кто науку лучше всех усвоит.

Перед тем, как вернуться обратно в контору, я заглянул на кухню к Пелагее, чтобы получить свою миску щей с хлебной горбушкой. И только после этого вернулся в контору.

— Ты где был⁈ — тут же напустился на меня Павел. — Мне из-за тебя Сергей Аполлонович голову снимет!

— Обедать ходил, — обезоруживающе улыбнулся я и невинно похлопал глазами.

Павел подозрительно посмотрел на мои ноги. Я тоже опустил глаза. Ну да, сапоги были в свежей грязи. Я молча поднял голову и пожал плечами. Мол, как хочешь, Павел. Можешь наябедничать, что я сбежал у тебя из-под носа, а можешь промолчать, и тогда втык не получишь.

Павел поджал губы и предсказуемо выбрал второе.

Я сел на свое место. Теперь оставалось самое сложное — просто ждать. Ждать, когда принесут повестку. Я принял безмятежный вид и занялся текущими делами конторы, которых всегда было достаточно. Разобрал сложенные в беспорядке старые дела, сложил их в архивные папки. Навел порядок на полке с вскрытой корреспонденцией. Сверил регистрацию, разложил по соответствующим папкам. Посмотрел на чернильницу и подумал, не составить ли несколько черновиков разных документов.

Где-то посреди всех моих рабочих дел в контору из своего кабинета спустился Сергей Аполлонович. Ни слова мне не сказал, даже не смотрел в мою сторону.

Напряжение в конторе повисло такое, что аж в ушах звенело.

И как раз в этот момент тренькнул колокольчик над дверью, впуская в контору пожилого почтальона с вызывающе торчащей козлиной бородкой.

— Голенев Аркадий Ильич кто будет? — спросил он, по-орлиному оглядывая контору, спросил он. Задержался почему-то на Павле.

— Я Голенев Аркадий, — я шагнул вперед.

— Пожалуйте принять повесточку! — произнес почтальон. — И распишитесь мне вот туточки…

— Постойте, что еще за повестка? — нарушил свое молчание Сергей Аполлонович, шагнул вперед и попытался выхватить бумагу из рук почтальона. Но тот оказался ловчее, отдернул руку и спрятал ее за спиной.

— Пожалуйте сначала роспись поставить! — строго сказал он.

— Вы не можете вручать ему повестку в обход опекуна! — воскликнул Сергей Аполлонович.

— Вот вы шустрый-то какой! — сварливо проговорил почтарсткий. — Вы что ли будете опекун евоный?

— Да, я опекун! — раздраженно бросил Сергей Аполлонович.

— Документик ваш попрошу, — въедливо потребовал почтарский. — Знать мне положено, кому я бумагу фициальную вручаю! Чтобы не проходимец какой получил!

— Да, Господи Боже мой! — воскликнул Сергей Аполлонович и бросился к своей конторке. Извлек свой паспорт и вернулся к почтальону. — Вот, читайте. Емельянов Сергей Аполлонович. Из моих рук читайте, не надо хватать!

— Емельянов, стало быть, Эс А, — повторил почтарский. И полез в свою сумку. — Для вас имеется копия. Все чин чином. Повесточка для Голенева, и копия для его опекуна.

— Давайте немедленно сюда! — нетерпеливо дернулся Сергей Аполлонович.

— А документики юноши у вас имеются? — вредно прищурился почтальон. — Выпись из метрической книги, али паспортный билет, ежели есть?

— Да что вы тут устроили такое⁈ — взорвался Сергей Аполлонович. — Я говорю вам, его опекун. Это Аркадий Голенев! И еще свидетель есть, Павел Ефимович, подтвердите!

— Порядок быть должон! — важно заявил почтальон, все еще цепко держа повестки.

— Я присяжный поверенный! И законы знаю гораздо лучше вас! — почти зарычал Сергей Аполлонович.

— А я говорю, что пока метрику не увижу — не отдам, — уперся почтарский.

По лицу было заметно, что ему ужасно нравится разгорающийся скандал.

— Да Господи Боже мой! — повторил Сергей Аполлонович и бросился прочь из конторы. Шаги его прогрохотали по лестнице, потом хлопнула дверь его кабинета.

— Всегда он такой сердитый? — заговорщическим шепотом поинтересовался у меня почтарский.

— Не, — я покачал головой. — Только когда что-то идет не так, как он хочет.

Тяжелые шаги Сергея Аполлоновича снова раздались на лестнице.

Он влетел в контору и сунул под нос желтоватый лист плотной бумаги.

— Вот, пожалуйте! Выпись из метрической книги, — сказал он.

Вредный почтарский прищурился и принялся медленно читать, шевеля губами.

— Распишитесь вот туточки, — сказал он наконец. — Нет-нет, сначала пусть Голенев Аркадий Ильич распишется, его строчка выше!

Когда почтарский выполнил все действия по протоколу и выдал нам, наконец, бумаги, Сергей Аполлонович схватил документ и жадно впился в него глазами.

— Что значит, по делу Ведерниковой? — озадаченно проговорил он. — Каким еще свидетелем⁈

Пока он читал, я взял со стола свой документ.

— А ну не трожь! — воскликнул Сергей Аполлонович.

— Меня в суд вызывают, — сказал я. — Туда без документа идти не полагается, разве нет?

— Наверняка это ошибка какая-то, — поморщился Сергей Аполлонович. — Кто тебя мог в суд вызвать?

Я промолчал, чтобы не облегчать ему задачу.

— Вот ведь настырная баба! — воскликнул он наконец. — Неймется ей все!

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. По лицу было видно, что больше всего ему сейчас хочется меня запереть где-нибудь в чулане. Но закон он знал, так что понимал, чем ему грозит подобное действие. Повестка — это серьезно. Не явлюсь — придет полиция, его, как опекуна, оштрафуют, а меня доставят в суд под стражей.

Он шумно выдохнул и вернулся к своей конторке. Хмурый, как грозовая туча.

Напольные часы пробили шесть, и Павел тут же поднялся, чтобы пойти домой.

— Постойте, Павел Ефимович, — не оборачиваясь, сказал Сергей Аполлонович. — Для вас есть задание. А ты, ступай, Аркаша. Тебе завтра в суд надлежит явиться, отдохни как следует, чтобы не разволноваться там…

Я забрал повестку и свой документ вышел из конторы.

Сергей Аполлонович наверняка захочет мне помешать. Но просто запереть он меня не сможет. Явно придумает что-то… уважительное. Вопрос, что именно. Карантин по оспе? Я покрутил эту мысль в голове. В общем-то, причина достаточно уважительная, если подсуетиться и убедить доктора наложить на дом запрет. Тогда явиться в суд я не смогу, побег из карантина — уголовное преступление. Вот только ложный карантин — это не менее уголовное преступление. А с доктором Лебедевым у Сергея Аполлоновича однажды уже нашла коса на камень.

Сбежать прямо сейчас и переночевать, скажем, в доме вдовы?

Нет, плохая идея.

Объявит в розыск, навлеку на вдову перед судом дополнительные неприятности…

Ладно, буду начеку. На что-то уголовное и опасное мой опекун сейчас вряд ли пойдет. И кое в чем он прав. Перед судом мне действительно нужно было отдохнуть. Последние дни выдались суматошными, а бессонная ночь уже давала о себе знать.