Глава 3

— Да, отличная оказия, — входя, подтвердил я. — Но прежде… Александр Сергеевич? Вы меня узнаете?

На самом деле, вид у Александра Сергеевича был неважнецкий. Голова его забинтована так, что белые бинты спускаются до бровей. Лицо бледное, даже сероватое, с темными кругами у глаз. Губы пересохшие, потрескавшиеся, но не лихорадочные. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, чуть кривоватой, но искренней. Голос у него тихий, будто с трещиной.

— Рад тебя видеть, Аркадий… — сказал он, растягивая слова и слегка шепелявя от сухости во рту. — А я-то, признаться, думал, уж не в департаменте ли небесном меня ревизовать будут. Ан нет, выходит, наши земные конторы еще поскрипят.

Он протянул для пожатия руку, которая оказалась неожиданно горячей и вялой. Говорить ему было тяжело, он делал паузы через каждые две-три фразы, чтобы передохнуть и прикрыть глаза. Но сам факт, что он шутит, конечно, радовал. Шутит, значит выздоравливает.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, осторожно, чтобы не создавать шума, придвинув табурет ближе.

— Голова, Аркашенька… — он осторожно дотрагивается до бинтов кончиками пальцев. — Такое чувство, что меня посадили в чугунный котел, да и варят потихоньку. И звон. В левом ухе — будто колокольный звон, только глухой и монотонный. Днем еще терпимо, а к ночи — спасу нет. Лежу, бывает, и кажется, что вся Волга сейчас мне в ухо и выльется. Николай Степанович говорит: «Сосуды постукивают, привыкайте». А как привыкнуть, позвольте спросить? Лекарства дают, уколы какие-то, но туман в голове… Туман.

— Что последнее вы помните? — осторожно спросил я.

Взгляд Александра Сергеевича затуманился, потом он сморщился, словно от накатившей боли.

— Что с судом? — спросил он меня в ответ. — Николай Степанович сказал, что сегодня первое апреля, стало быть, вчера…

— Мы выиграли, Александр Сергеевич, — коротко ответил я. Утомлять подробностями Александра Сергеевича сейчас не стал.

— Выиграли, значит… — пересохшие губы снова растянулись в подобии улыбки. — Значит, я договорился-таки с Кузнецовым…

— Вы помните, как к нему ходили? — быстро спросил я.

— Помню, что собирался… — он качнул головой и снова сморщился от боли. — Не помню. Хоть убейте, ничего не помню. Помню, как из конторы вышел, считал еще, что извозчика брать не стоит, пешком дойду. Потом — словно ножом отрезало. Темнота. И уже здесь, в палате, очнулся. Бородатый фельдшер надо мной стоял и говорил: «Зрачок реагирует!» А что между этим — пустота.

Он замолк. В его голосе звучал почти мистический ужас человека, впервые столкнувшегося с беспамятством, а не просто сном.

— Обидно, знаете ли, — продолжил он, пытаясь усмехнуться, но вышла гримаса. — Словно кто-то взял и вырвал страницу из книги твоей жизни. Я так цепляюсь за эту черноту мысленно — и ничего. Какие-то обрывки, будто во сне падаешь, и шум… или крик? Может, это птица кричала? Или я сам… Николай Степаныч говорит, что это ретроградная… как его… амнезия. Обычное, дескать, дело при сотрясении мозга. Восстановится со временем. Но мне, право, страшно: я ведь там, может быть, лицо злодея видел? Смотрел ему в глаза за секунду до удара? А теперь — тьма. Вдруг это никогда не вернется?

Он сжал край одеяла. Затем, поняв, что разволновался и побледнел еще больше, он откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Прости, Аркаша… Я, кажется, утомился, — чуть задыхаясь, проговорил он. — Ты заходи еще, сделай милость. С тобой я хоть на полчаса чувствую себя прежним, а не разбитым параличом экспонатом.

— Обязательно зайду, Александр Сергеич, — пообещал я, пожимая ему руку. — Отдыхайте. Пойдемте, Николай Степанович…

— Постой, — вдруг снова открыл глаза Александр Сергеич. — Цветы ведь… Цветы ведь у меня надо полить. Ты уж, пожалуйста, зайди ко мне. Ключ… Ключ-то в портфеле был, но запасной есть у Глафиры Никитичны, домовладелице. Обскажи ей, все как есть, она женщина сердобольная, впустит. А то ведь я тут долго еще буду, зачахнут ведь.

— Обещаю, Александр Сергеевич, — сказал я. — Позабочусь о ваших цветочках.

Он снова слабо улыбнулся, прикрыл глаза и провалился в сон.

— Идемте, Аркадий Ильич, — тихо сказал Николай Степанович. — Сон для него сейчас целителен даже больше, чем все уколы и пилюли.

Мы тихо вышли из палаты и направились к выходу. Пока мы спускались по ступеням и пересекали холл, Лебедев молчал, не глядя на меня.

Я не торопился затевать разговор, потому что дело все же деликатное, а стены, знаете ли, имеют уши. Но как только за нами закрылась дверь, я заговорил первым.

— Николай Степанович, давайте я сейчас быстро обскажу все, как есть, — сказал я. — А также какой у нас с вами есть простой путь и сложный путь.

Я вкратце изложил ему самое главное. Что местное отделение страхового общества было закрыто, и до восьмого апреля там никого не появится. И что самый простой для Николая Степановича сейчас путь — это написать явку с повинной, признав документ о своей экспертизе недействительным.

Лебедев поморщился и засунул руки еще глубже в карманы. Ход этот явно ему не нравился. Причина была понятна. Единожды он уже на суде подобным образом поступил. Но единичный случай — это вроде как ерунда. Если повторить ход, то явление станет системным. И репутации доктора будет нанесен непоправимый урон.

— Если это простой путь, то какой тогда сложный? — с печальной иронией в голосе проговорил он, не глядя на меня.

— Расследовать это дело, — ответил я. — Выяснить все обстоятельства. Найти этого родственника, который на опознании был. Выяснить подробности о семье утопшего. Понять, почему получателем выплаты стал этот Мазурин. Раскрыть аферу целиком, а не только ту часть, в которой вас принудили поучаствовать.

— Сегодня первое число апреля, — проговорил доктор, щурясь на закатное солнце. — Раз вы говорите, что страховщики вернутся восьмого, значит на это расследование у нас всего неделя.

— Именно так, — кивнул я. — Дороги весной — штука непредсказуемая, так что может и больше, но я бы рассчитывал на неделю.

— Но для чего нам это расследование? — губы доктора сложились в горькую усмешку. — Разве от того, что вы узнаете всю подноготную этого дела, мое участие уменьшится?

— Николай Степанович, давайте я вам на примере объясню, — сказал я. — Вот пришел к вам больной и показывает ранку на руке. Мол, болит, щиплет, сделайте что-нибудь. Вы ему эту ранку просто мазью намажете и отправите восвояси?

— Ну, батенька, сравнили, — хмыкнул Лебедев. — Я врач, а не сыскной агент. У меня, знаете ли, задача помочь, а не дознаваться.

— И все-таки? — прищурился я. — Умоляю, опишите ваши действия. Предположим, пришел мужик с пристани.

— Извольте, — Лебедев вздохнул и продолжил уже с профессиональной обстоятельностью, но все в той же своей монотонной манере. — Первым делом — анамнез, как мы говорим. Я его усажу и спрошу: «Где ты, голубчик, так руку-то располосовал?» Ежели он начнет плести, что укусила лягушка или домовой соломинкой ткнул, — я уж насторожусь. Потому как если он, скажем, лошадь скребницей чистил или с возней на бойне дело имел, — это одно. Это, не дай бог, сап или сибирская язва. А если это просто царапина от гвоздя на барже — другое, тут столбняк надобно из головы не упускать.

— То есть вы не просто на ранку смотрите? — уточнил я. — Вы всю его жизнь вокруг этой ранки выспрашиваете?

— А как же иначе? — пожал плечами Лебедев. — Я ж вам говорю — анамнез. Потом я начну эту ранку щупать. Я подниму ему рукав до локтя, а то и до плеча. Я должен понять, нет ли красных шнуров к лимфатическим узлам? Не пошла ли рожа? Если эти воспаленные тяжи пошли вверх — пиши пропало, будем резать и чистить, оставляя открытую рану, а не мазью залеплять.

Лебедев даже остановился, чтобы продолжить свой рассказ.

— Вот недавно тоже был случай, — в его монотонной речи даже нотки возмущения прорезались. — Приходит такой, а у него на руке — язвочка, маленькая, безболезненная. Он ее и за ранку не считает. А я вижу — это твердый шанкр, сифилис. И мазать его болтушкой — преступление. Его лечить надобно препаратами ртути, иначе он пойдет внутрь, сожрет нос и небо, и умрет он в горячке.

— Вот видите, Николай Степанович, — покачал головой я. — Вы должны заглянуть. Вы не можете просто так отпустить больного, даже если он упирается и говорит: «Барин, некогда мне, у меня барка не гружена».

— К чему вы ведете, Аркадий Ильич? — нахмурился Лебедев. — У меня не ранка. У меня должностное преступление и соучастие в мошенничестве…

— Именно! Ваша история сейчас — это та самая язвочка, — ответил я, глядя доктору прямо в лицо. — Вам страшно ее тревожить? Боитесь, что станет больнее? Но если мы сейчас просто смажем её «мазью» — отступными, протекцией губернатора или слезной жалобой, — гниение пойдет внутрь. Мы должны взять хороший свет и проследить все связи. Кто опознал тело? Почему выплаты получают Мазурин и Никифорова? Где остальные родственники этого Карманова? Это нити к лимфатическим узлам, если хотите. Если мы не найдем их, господин доктор, то эта криминальная… как вы сказали? Рожа? Так вот, она сожрет не только вас.

— Вы… вы, Аркадий Ильич, анатомируете мою душу сейчас без наркоза, — негромко кашлянув, произнес доктор.

— Это не душа, Николай Степанович, — серьезно ответил я. — Это просто диагноз. Душа у вас есть, и честь есть. А диагноз… давайте поставим его вместе и назначим верный курс лечения. Расскажите мне всё с самого начала. Без утайки.

С минуту Лебедев молчал, глядя на закатное солнце. Потом заговорил. Тихо, глухо и без выражения.

— Пятнадцатого марта Сычев явился ко мне уже после заката, — рассказывал он. — «Батенька, сказал он, выручайте, на вас вся надежа!» Дельце, мол, простое, выловили в полынье тело, черкните заключение по-быстрому, а то земского доктора мы до покоса ждать будем'. И конвертик мне в карман сунул. Я согласился. Не из-за конверта этого, а просто день был непростой… Неважно. Вы просили без утайки, значит так и буду продолжать…

— Нет, Николай Степанович. Как раз это важно, — сказал я. — Что было в конверте и почему вы согласились?

— Двадцать пять рублей. Причину я пока предпочел бы оставить при себе.

Лебедев говорил, подробно описав холодный дощатый сарай при речной полицейской будке. Единственный фонарь — «летучую мышь», на широкой скамье — накрытое рогожкой тело. Двое понятых, первые попавшиеся трезвые обыватели. Городовой, письмоводитель с чернильницей и бумагами…

— Всем распоряжался становой пристав Порфирий Саввич Мятлев, — продолжал Лебедев. — Пожилой такой, грузный, с сиплым голосом, в шинели с поднятым воротником. Кивнул городовому, веди, мол. И в сарай зашел этот Карманов. Вертлявый такой, прическа напомаженная, а нос от холода красный. Тоже Карманов. Жюль, если мне память не изменяет. Пристав потребовал паспорт, вертлявый подал вид на жительство с пропиской. Пристав сличил приметы, велел письмоводителю занести все в протокол. Затем говорит: «Господин Карманов, подойдите ближе и смотрите внимательно. Извольте объявить, кто сей человек и откуда вам известен. А тот отчеканил, как по писанному. Викентий, мол, Силыч Карманов, шрам над правой бровью — это он в прошлом годе из Клуба приказчиков выходил да на крыльце поскользнулся. И перстень… вон, на левой руке, серебряный с чернью, 'Спаси и сохрани» — его обручальный.

Протокол. Дежурные вопросы, понятые. Дальше — очередь доктора. На этом моменте Лебедев запахнул пальто, и голос его зазвучал еще глуше.

— Я сказал: «Повреждений насильственных на теле не обнаружено. В лёгких вода и речной песок. Смерть последовала от утопления, предположительно в ночь на шестое марта, в состоянии алкогольного опьянения либо по неосторожности». Вскрытия я не делал, для страховой достаточно моей подписи и печати. Дальше пристав подписал протокол, объявил, что тело перевезут в покойницкую при земской больнице.

— И что произошло с телом дальше? — спросил я.

— Известно что, — пожал плечами Лебедев. — Ежели родственники за ним не явились, то через день, то есть, семнадцатого, его похоронили.

— То есть, точно вы не знаете? — уточнил я.

— Не знаю, — покачал головой Лебедев.

— А что насчет этого Жюля Карманова? — спросил я. — Вы с ним не встречались больше? Где его можно найти, чтобы расспросить?

— Не встречался, — снова покачал головой доктор, но потом посмотрел на меня. — Хотя, пожалуй, я знаю, где его можно отыскать. У него, знаете ли, на галстуке была заколка в виде театральной маски. И на лацкане роскошный бант с золотой искрой.

Он замолчал, словно этих признаков мне должно быть достаточно, чтобы что-то понять про этого Жюля.

— И что это должно значить? — приподнял бровь я.

— Ах да, вы, должно быть, еще слишком молоды, чтобы знать о подобных… гм… обществах, — сухо усмехнулся доктор. — Атрибуты Мельпомены выставляют напоказ только… гм… непризнанные гении из общества «Волжский Парадиз».

— Так он актер? — уточнил я.

— Я бы не хотел злословить, Аркадий Ильич, — отозвался Лебедев. — Поищите его в «Волжском Парадизе». Он среднего роста, худощав, на вид ему лет двадцать пять, и у него имеется особая примета — не хватает мизинца на левой руке.

— Договорились, поищу его в этом «Волжском парадизе», — кивнул я. — Может вы знаете еще и где он квартирует?

— Известно где, — с оттенком пренебрежения хмыкнул Лебедев. — В доме купца Сапожникова, что на Верхне-Набережной, аккурат над его же рыбным садком и колониальным магазином.

К этому моменту мы уже практически добрались до центра города. На своротке на Солянку Лебедев остановился.

— Аркадий Ильич, у меня есть… в каком-то смысле процедурный вопрос, — проговорил Лебедев. — Мне бы хотелось уточнить, каков статус нашего с вами дела? По младости вы не можете быть моим поверенным, однако я не могу не понимать, что вы собираетесь действовать в моих интересах…

Доктор замолчал, как будто пытаясь подобрать слова.

— Я вас понял, Николай Степанович, — ответил я. — Я собираюсь оказать вам услугу, а вас, разумеется, не может не волновать вопрос о стоимости.

— Вы очень проницательный молодой человек, — проговорил доктор.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Вы не можете нанять меня как своего поверенного, но можете нанять меня как частного сыщика. В этом случае закон, конечно, не защищает вашу тайну, но я могу дать вам слово дворянина, что…

— Сыщика? — перебил меня доктор. — Как мсье Лекок?

— Лекок? — повторил я. В имени было что-то смутно знакомое, но сходу я его вспомнить не смог.

— Ну да, я знаю, я серьезный человек, и мне не пристало читать литературу такого толка, — усмехнулся Лебедев. — Но грешен, грешен. И «Петербургский листок» в подшивку собираю, и несколько отдельных книжных изданий Эмиля Габорио у меня имеется…

Ах вот оно что! Доктор, оказывается, любитель детективов. Что ж, тем лучше.

— Значит вам выпал шанс не просто читать детектив в газете, а самому стать его героем, — усмехнулся я. — Мы можем подписать договор без указания подробностей дела, которым я занимаюсь, чтобы эта бумага не скомпрометировала вас. А можем остаться в рамках устной договоренности. Что касается стоимости моих услуг… — я прикинул, вспомнив цены на услуги в конторе. — Вы покроете все мои расходы по этому делу — на бумагу, оплату соглядатаев, пошлины, чай или обед, если потребуется кого-то разговорить за столом. А в случае успеха удвоите эту сумму. Это и будет мой гонорар. Без необходимости сорить деньгами не буду.

— Извините, Аркадий Ильич, может показаться, что я сейчас придираюсь к мелочам… — с ноткой смущения сказал Лебедев. — Но что именно в этом деле будет считаться успехом?

— Полагаю, ваша лицензия, — ответил я. — Я не могу ручаться за то, куда именно приведет наше расследование, так что прежде всего буду держать в голове, что главная цель этого дела — сохранить вашу свободу, вашу честь и вашу практику.

Он медленно кивнул, потом посмотрел на меня. В глазах его вдруг блеснул азартный огонек.

— Я оплачу ваши расходы втрое, — сказал доктор. — Но вы будете посвящать меня во все, что вам удастся узнать.

— Договорились, — сказал я. — Так мне составить наш письменный договор?

— Нет нужды, — покачал головой доктор. — Я полагаюсь на ваше слово дворянина.

Лебедев зашагал к дому, а я некоторое время смотрел ему в спину. Его походка как будто даже слегка изменилась. В последнее время он ходил, как будто придавленный тяжелым грузом, сутулился, опускал плечи. А сейчас спина его распрямилась, он даже словно помолодел. Сложно сказать, что именно на это сработало — или то, что он впервые разделил с кем-то груз своей тайны, или то, что почувствовал себя героем детективного романа.

Я направился в сторону дома. В Заволжске сгущались сумерки, фонарщики уже вышли на свою вечернюю смену. Большинство лавок уже были закрыты, но в окна мастерской Миллера ярко светились. Я сунул руку во внутренний карман и коснулся конверта, полученного от вдовы. Как несовершеннолетний я не имел права без ведома опекуна открыть на свое имя счет в банке. Однако право на собственные средства у меня все же были. Деньги, полученные в дар или заработанные по закону я мог тратить на свое усмотрение, не ставя опекуна в известность. И первое же, что я могу исправить — это привести себя в должный вид. И раз уж я рядом, то нет смысла откладывать.

Я повернул в сторону швейной мастерской и решительно открыл дверь. Меня обдало жаром от гладильой машины, громко стрекотала швейная машинка, подмастерье портного даже, кажется, не услышал, как дверь распахнулась.

— Господин Миллер, прошу прощения за поздний визит, но я увидел в ваших окнах свет и подумал… — начал я.

Портной стоял, склонившись над раскроечным столом. Услышав мой голос, он выпрямился, уронив ножницы, и быстро заговорил.

— Аркадий Ильич, ради Бога, простите великодушно! Век себе не прощу, что заставил вас самих идти. Ноги уж моей не было б, кабы не срочность. И аршин новый припас, и журнал мод парижских глядел. А тут прибегают — у господина земского начальника брюки лопнули по всем швам перед званым вечером! Шутка ли? Еле умолил отсрочки до завтрева!

Я от его речи даже слегка опешил.

— Господин Миллер, да вы о чем? Какое «заставляли»? Я ведь без уговора, простите. Шел мимо, вижу — свет у вас. А вы тут казнитесь, будто я вас по векселю взыскиваю.

Миллер замер. Посмотрел сначала на мое недоумевающее лицо. Потом на свой заваленный работой стол.

— То есть, вы не по поводу своего костюма пришли? — осторожно спросил он.

— Как раз по поводу костюма, — кивнул я. — Вы в прошлый раз говорили, что хороший сюртук обойдется мне в восемь рублей, вот я и…

— Так я о чем и толкую! — всплеснул руками Миллер. — Прямо завтра с утра я собирался прийти в контору господина Емельянова, чтобы мерки снять.

— Подождите, какие мерки? — снова удивился я. — Я же вот только что пришел.

— Помилуйте, но вы ведь и задаток уже внесли! — развел руками Миллер.

Портной смотрел на меня с таким искренним недоумением, что в голову мою даже закралась мысль, не выпало ли у меня что-то из памяти. Ретроградная амнезия, как у Александра Сергеевича? Но ведь меня вроде никто по голове не бил.

— Господин Миллер, давайте-ка начнем сначала, — сказал я. — Только что я шел мимо вашей мастерской и увидел, что свет в окнах. Подумал, что хорошая оказия зайти и заказать себе сюртук, о котором мы в прошлый раз говорили. Теперь средства мне это позволяют. И вот я здесь. Давайте теперь вы расскажете толком, что за задаток и откуда взялся? Вы точно ничего не перепутали?

Миллер приосанился, чуть нахмурил брови и листнул свой журнал.

— Разумеется, я ничего не перепутал, — сказал он. — Вот я даже записал все должным образом. Без четверти десять, Голенев Аркадий Ильич, сюртук, жилет и брюки. И задаток, два золотых империала.

«Все страньше и страньше», как сказала бы Алиса в Стране Чудес', — подумал я. Сам я никакой задаток не вносил, более того, империалов пока еще и в руках-то не держал.

Но в магическое раздвоение личности я точно не верил, значит у этого есть другое объяснение.

— И что, я сам вам принес этот задаток? — спросил я.

— Так посыльный от вас принес, — ответил Миллер.

А вот, собственно, и объяснение этому недоразумению…

— И как выглядел этот посыльный? — спросил я.