Глава 9

— Интересное дело получается, — сказал я. — В торговых рядах все говорят, что вы провернули удачную сделку, и сейчас должны в Симбирске или Саратове шампанское пить, да икрой закусывать, а вы на паперти сидите с фальшивой бородой…

— Тише ты! — шикнул фальшивый нищий. — Раз тут сижу, значит надо мне так!

— А вот скажите, не по расписке ли карточной вы лавку свою Морозову уступили? — в лоб спросил я, внимательно глядя в глаза Семена.

— Вот уж нет! — возмущенно зашептал тот. — В жизни я за карточный стол не садился, дураков нету!

— Тогда тем более странно вас здесь видеть, — хмыкнул я.

— Вот ведь пристал, как банный лист! — фыркнул лавочник. — Не продал я лавку! Не продал. В аренду сдал только. И если дельце выгорит, то к маю денег у меня будет куча, ясно тебе?

— То есть, вперед вам не заплатили? — уточнил я. — Обещанием только накормили?

— Ты меня коммерции-то не учи! — насупился Семен. — Без тебя ученый… И люди они серьезные, мошенничать не станут!

Последняя его фраза прозвучала как будто не совсем уверенно.

— Раз вы этим людям поверили, значит у вас были на то причины, — сказал я. — Может, просветите меня, как серьезных людей от мошенников отличить?

— Уговор у нас, — сказал Семен. — Они на лавку свою вывеску вешают, а я в Симбирск уезжаю. А вернусь когда, они мне остальную долю и заплатят.

— И почему же вы решили не ехать? — спросил я. — Подозреваете, что с лавкой что случится? Или денег на гостиницу пожадничали?

— Чего ж вы пытаете-то? — вдруг сменил тональность речи лавочник. — Я человек маленький, темный. Они мне сказали, исчезни, мол, Семен, чтобы никто не сомневался, что сделка чистая, что ты совсем уехал. А мне куда ехать-то? Дороги — месиво, за ямщика — грабеж! Думал, перебьюсь тут тихо, никто не узнает… Христом-богом молю, не выдавайте!

— А то что? — спросил я. — Что они сделают, если вас тут обнаружат?

Полностью лица Семена мне было не видно, но и нервно бегающего взгляда было достаточно, чтобы понять, что он в растерянности. Вроде как и боится, но не конкретной какой-то расправы или угроз, а скорее того, что надули его, а он за чистую монету все принял. И сейчас сам не хочет этого признавать.

— Послушайте, господин Слепнин, вы ведь и сами подозреваете, что дело тут нечисто, — сказал я. — Что они не просто так хотели аренду скрыть, а пыль в глаза пускают, чтобы все вокруг думали, что они серьезные люди. Они в вашей лавке аферу какую-то планируют.

— Не мое дело, что они там планируют! — дернулся Семен.

— Как же не ваше дело? — усмехнулся я. — Обманут они честных заволжан, срубят большой куш и сбегут. А лавка-то ваша. Получается, что вы в с ними в доле были. Но они-то сбегут, а вы останетесь. И барыш свой придется на суды и тяжбы потратить. А то и вовсе конфискуют у вас все имущество, а самого в Сибирь на поселение отправят.

— А меня-то за что? — нахмурился Семен. — Мое дело — сторона. Ежели они аферу какую задумали, так я в то время в Симбирске был!

— Но вы не в Симбирске, — сказал я. — И раз я вас нашел, значит и другие могут.

— Да не, не афера это… — заерзал Семен.

— А зачем тогда аренду скрывать? — спросил я.

— Дык дело-то такое, — сказал Семен. — Тонкое. Понимать надо! Ихний главный, Морозов который, сказал, что у него по складам накопилось мануфактуры всякой и товаров заграничных. В столице уже не продаются, а место занимают. Вот он и придумал обернуть тот лежалый товар в живые деньги.

— И чем ему помешала честная аренда? — спросил я.

— А тем! — Семен поднял палец. — Народец-то у нас порядок любит. Чтобы все своим чередом. Морозову пока что недосуг у нас настоящий-то торговый дом поднимать, но ежели узнают, что он проездом решил лежалый товар сбыть, то и покупать никто не станет.

Логика, конечно, прихрамывала. Особенно с учетом того, что я знал, что товаров там никаких нет, ящики пустые были. Но было непохоже, что Семен врет. Возможно, именно так ему и объяснили, а он теперь меня убеждал.

— Морозов — знаменитая фамилия, — сказал я. — Уж не из тех ли фабрикантов-промышленников твои арендаторы?

— Так я же и говорю, что люди серьезные! — с жаром сказал Семен.

— А как выглядел этот Морозов? — уточил я.

— Так известно как, — всплеснул руками Семен. — Справный такой мужик, борода окладистая, взгляд суровый, пузо как у попа, как холодец колышится…

— Тогда почему вы испугались, раз дело чистое? — быстро спросил я. — Что случится, если они обнаружат, что вы не уехали? Вам угрожали?

— Да никто мне ну угрожал, — насупился Семен. — Ежели бы угрожали мне, то я бы первым делом насторожился. Просто слово ведь я купеческое дал, узнают ежели, что я не уехал, то как честным людям в глаза смотреть буду?

«Простота иной раз хуже воровства», — подумал я.

— Да и боязно мне было лавку-то без пригляда оставлять, — продолжил Семен. — А вдруг случится чего?

— И когда по договору вы должны вернуться? — спросил я.

— На двадцать восьмое мы сговорились, — ответил Семен.

«Двадцать восьмое, — отметил я. — А на двадцать третье Сергей Аполлонович наметил мою „эмансипацию“. Связаны ли эти две даты?»

Из церковных дверей высыпало разом несколько человек, и Семен ту же отодвинулся от меня и отвернулся. Впрочем, продолжать дальше этот разговор уже было незачем, главное я узнал.

Никто ему никаких больших денег не дал, только пообещали. И не факт, что собирались расплачиваться.

На сделку к нему явился «официальный» Морозов. Тот же самый, с которым Сергей Аполлонович дело имеет. Тот же, которого я видел на своем подворье. И рядом с которым сейчас моя сестра Анна.

И второе. Что бы там ни планировали мои «кукловоды», завершиться это должно до двадцать восьмого.

Возможно, после двадцать третьего, но этот момент нужно еще уточнить.

Однако картина складывалась все более отчетливая.

«Кукловоды» готовились покинуть Заволжск, предварительно обстряпав несколько дел.

Одно из них касалось страховой выплаты за Карманова.

Второе было связано с лавкой Семена Слепнина.

И третье имело отношение к моему имуществу.

Скорее всего, сюда же следовало отнести и шантаж балагана.

Деньги у «кукловодов» водились, однако ни единой по-настоящему крупной сделки не состоялось. Они скорее делали вид, что сорят деньгами.

Мелкими взятками и обещаниями больших барышей.

Таська сказала, что Морозов железную дорогу здесь собрался строить. И обсуждал это дело с Сергеем Аполлоновичем. Вот только в курсе ли Сергей Аполлонович, что они не планируют задерживаться в Заволжске?

Нда, вопрос…

Я неспешным шагом направился в сторону дома. Сергей Аполлонович сейчас или изо всех сил старается выглядеть хорошим и заботливым опекуном, или старательно делает вид, чтобы я его таковым считал.

Однако это более, чем подходящий момент, чтобы вытянуть его на откровенный разговор. Доверительный.

Вряд ли он распахнет душу и выложит все, как на духу, однако теперь я знаю, что именно из него следует вытягивать…

С Волги тянуло сыростью и прелыми водорослями, в проулках между купеческими особняками застаивался туман пополам с печным дымом. Фонарщик уже прошел по Базарной площади, но в переулке, куда я свернул, чтобы срезать дорогу к дому, горел только один газовый рожок.

— Постой! Да постой же! — запыхавшийся голос догнал меня откуда-то из-за угла.

Я обернулся. Ко мне, прихрамывая и размахивая тростью, спешил Никита. Его фетровая шляпа съехала на затылок, пепельно-серое пальто распахнулось, являя миру черный атласный жилет и тонкую серебряную цепочку. Он был возбужден, взволнован и явно зол.

— Черт бы тебя побрал с твоими привычками гулять по самым грязным закоулкам! Я тебя полчаса ищу! — выпалил он, хватая меня за рукав. — Заходил к твоему портному… к Миллеру. И что же мне сказал этот старый пень? Что ты отказался от заказа! От моего заказа!

Никита отступил на шаг и театрально прижал руку к сердцу.

— Я хочу услышать объяснения. Я заказал тебе сюртук. Не абы какой — по парижской моде, с иголочки. Ты не можешь ходить в этом… в этом убожестве, когда тебя приглашают на дело. Это портит ансамбль. А ты взял и отказался!

Я спокойно вынул руку из кармана и раскрыл ладонь. Два золотых империала тускло блеснули в колеблющемся свете фонаря.

— Я не отказался, Никита. Я взял паузу. И взял задаток, чтобы вернуть его тебе лично, а не через Миллера, — я говорил ровно, почти лениво, но смотрел в лицо Никиты очень внимательно. — Ты только не горячись. Выслушай, а потом уже хватайся за сердце.

Он открыл рот, но я жестом его остановил.

— Ты сделал широкий жест. Я ценю его, — продолжил я. — Но скажи мне честно — кому первому пришла в голову мысль заказать мне костюм? Тебе? Или, может быть, мадемуазель Дария вскользь заметила, что бедный мальчик выглядит совершенным оборванцем, и это вредит общему делу? А Сычев тут же подхватил и посоветовал тебе лучшего портного?

Никита замер. Его ноздри раздувались, а лицо в желтом свете фонаря казалось болезненно-бледным. Он понял намек.

— Так. Так-так-так, — произнес он свистящим шепотом. — Ты полагаешь, что я — мальчик на побегушках? Что я заказываю сюртуки своим друзьям по указке каких-то… проходимцев?

— Я полагаю, — мягко ответил я, — что ты ввязался в партию, где играют краплеными картами, и хочешь, чтобы я сидел с тобой за одним столом. Но я хочу знать, кто тасует колоду. Если ты скажешь, что сюртук — твоя собственная идея, я тебе поверю. Но тогда скажи это глядя мне в глаза, а не в сторону.

Никита отвел взгляд. Он сорвал шляпу и несколько раз ударил ею о бедро, стряхивая невидимую пыль. Затем резким движением надвинул ее обратно на глаза.

— Ну, хорошо! — выкрикнул он с какой-то злой решимостью. — Хочешь знать, кто тасует колоду? Хочешь убедиться, что я не дрессированный пудель, а равноправный игрок? У меня есть предложение. И плевать я хотел, если ты сочтешь его безрассудным.

Две монеты так и лежали у меня на ладони. Я молча испытующе смотрел на Никиту. Он схватил меня за локоть и потащил вглубь переулка, подальше от фонаря и случайных ушей. Голос его упал до быстрого, горячечного полушепота.

— Сычев снял нумер в «Волжском берегу», люкс с зеленой гостиной, вид на реку, — быстро заговорил он. — А мадемуазель Дария — смежный с ним будуар с видом на пристань. И сегодня в восемь вечера у них там какая-то важная встреча. Я знаю это точно, потому что меня, разумеется, на эту встречу не позвали. Я, видите ли, еще слишком молод и горяч для серьезных переговоров, — он горько усмехнулся. — Я предлагаю подслушать этот разговор. В нумере Сычева есть смежная дверь в будуар Дарьи. Я знаю расположение комнат, это гостиница моего отца. И я знаю, что горничная Любаша запирает дверь в прачечную на черной лестнице, но замок там сломан уже месяц. Можно войти со двора, подняться по черному ходу и проникнуть в будуар Дарьи, пока они все будут в гостиной у Сычева. И если мы спрячемся в платяном шкафу или за ширмой, мы услышим каждое слово.

Никита выдохнул, словно после долгого бега, и посмотрел на меня с вызовом и мольбой одновременно.

— Ты хотел доказательств, что я не марионетка? — снова заговорил он. — Вот тебе доказательство. Я предлагаю предать моих «хозяев», выведать их тайну и оставить их в дураках. Это чистая авантюра. Если нас поймают — будет скандал, если не хуже. Но я иду на это, потому что мне нужен человек, которому я смогу доверять. И я выбираю тебя. Не их.

— Деньги все же возьми, — сказал я.

— Я не понимаю, какой толк в том, чтобы выглядеть, как оборванец, — сверкнул глазами Никита. — Я клянусь, что эти деньги — мои собственные! И никакого отношения не имеют к Сычеву…

— Я уже заказал себе костюм, — перебил его я. — Я в состоянии сам позаботиться о моем гардеробе.

— Вот, значит, как… — Никита поджал губы. — Я тут распинаюсь, чтобы доказать тебе, что я не чья-то пешка…

— А я не сказал, что отказываюсь, — отозвался я. — Речь идет только об этом заказе. На твою авантюру я согласен.

— … а ты корчишь из себя чистоплюя… — и тут он замолчал, когда смысл моих слов до него дошел. — Постой, что?

— Я сказал, что согласен на твою авантюру, — спокойно ответил я. — Давай проберемся в гостиницу и подслушаем, что там за встреча. Сейчас без четверти восемь. Отсюда до «Волжского берега» пять минут ходу.

Никита тряхнул головой, снова сняв с нее шляпу. Затем медленно забрал с моей ладони империалы.

Гостиница «Волжский берег» стояла особняком — трехэтажное здание с колоннами и облупленными амурами на фронтоне, выкрашенное в цвет увядшей охры. Парадный подъезд сиял теплым электрическим светом. Это была единственная электрическая люстра в городе, предмет гордости хозяина. У дверей переминался швейцар в ливрее с галунами. В окнах второго этажа, где располагались люксы, горели огни — особенно ярко в угловом номере.

Никита сделал мне знак рукой и повел вдоль глухой стены гостиницы. Черный ход находился в узком проулке, куда выходили мусорные баки и кухонная дверь. Пахло прокисшими щами, рыбой и карболкой. Единственная керосиновая лампа над дверью не горела, то ли разбита, то ли не заправлена.

— Горничная Любаша, — прошептал Никита, берясь за чугунное кольцо двери, — в это время разносит чай и коньяк по нумерам. Кухонные ушли в трактир напротив, у них там перерыв между ужином и поздними закусками. Так что черный ход наш. Но тихо, умоляю, тихо…

Дверь приоткрылась с негромким, но пронзительным скрипом, от которого у меня свело зубы. Мы просочились внутрь и оказались в каменном коридоре, тускло освещенном одинокой свечой на блюдце. Пол был выложен щербатым кирпичом, стены завешаны старой мешковиной.

Никита двигался впереди с уверенностью человека, который знает этот маршрут наизусть. Мы миновали кладовую с бочками и какими-то ящиками, затем прачечную с огромными корытами и грудой мокрого белья, от которого поднимался легкий пар. Замок на двери прачечной действительно был сломан: дужка висела на одном шурупе, и дверь, по сути, держалась на честном слове.

— Сюда, — Никита потянул меня за рукав. — Дальше лестница для прислуги. Узкая, но чистая. Ведет прямо к задней двери будуара Дарьи.

Мы стали подниматься. Ступени из некрашеного дерева жалобно скрипели под каждым шагом, казалось, что этот скрип разносится по всему зданию. На площадке второго этажа Никита замер и прижал палец к губам. Из-за глухой стены, обитой зеленым сукном, доносились приглушенные голоса — мужской баритон Сычева, томный женский смех Дарьи и чей-то третий, низкий и скрипучий, как несмазанная петля.

— Гость уже там, — одними губами произнес Никита. — Быстрее.

Дверь в будуар Дарьи с черной лестницы была не заперта — то ли по недосмотру горничной, то ли по тайному уговору с Никитой. Разумеется, я допускал, что всю эту авантюру Никита не сам придумал, что все это «подслушивание» — не больше, чем спектакль. Подобный риск был. Но на другой чаше весов была возможность подслушать разговор «кукловодов» в их 'естественной среде обитания. Кроме того, устраивать подобный спектакль — слишком сложная постановочная многоходовка. Риск засыпаться был куда реальнее.

Никита нажал на ручку, и мы скользнули внутрь.

Будуар встретил нас густым, удушливым теплом и запахом духов. В камине догорали угли, отбрасывая багровые отблески на обитую шелком мебель. Ширма с китайскими цаплями, туалетный столик с батареей хрустальных флаконов, огромная кровать под балдахином — все это было погружено в колеблющийся полумрак. Единственная свеча горела перед зеркалом, но ее слабого света хватало, чтобы различать очертания предметов.

«Вы такой проказник, Сережа…» — вспомнил я, задержавшись взглядом на кровати.

Никита быстро осмотрелся. Смежная дверь в гостиную Сычева была закрыта. Из-за нее доносился теперь уже более отчетливый разговор, хотя слова пока сливались в неразборчивый гул.

— Сюда, — прошептал Никита, указывая на тяжелую бархатную портьеру в углу. — Тут нас не увидят, даже если она зайдет переодеться. А слышно будет отлично — дверь старая, с зазором в полпальца.

Он отдернул бархат и отпрянул.

Вжавшись в угол и прикрыв ладонью рот, в нише стояла девушка.

Мерцающий свет свечи бросал темные тени на ее лицо. Убрав руку, она тихо ахнула, переводя испуганный взгляд то на меня, то на Никиту.

И в этот момент я ее узнал.

Это была та самая девушка, которую я видел выходящей из пролетки вместе с Морозовым у подворья на Марьином спуске.

Это была Анна Голенева.