Глава 3

Я молчал. Спешить тут было вредно. Щеголь ещё не решил, злиться ему или торговаться.

— Александр Сергеевич? — продолжил он тем же вкрадчивым голосом. — Или ты под дверями уши грел? Что слышал?

Вот же любознательный какой. Я поднял на него глаза. Голова у меня работала ясно, но вот чужой рот всё ещё жил по своим правилам. Я чувствовал, как в горле поднимается привычная для этого тела вязкость, как язык будто ищет привычную дорожку и словесные конструкции.

— Сам… смекнул, — выдавил я и сам поморщился.

Павел коротко усмехнулся и важно качнул головой, будто разговаривает с молью.

— Ты? Сам? Аркашка, ты хоть ври складно. Мне байки не нужны. Слушай сюда. Ежели хочешь остаться при конторе, будешь говорить, о чём Александр Сергеевич болтает. Что про меня хозяину носит и про дела шепчет. Ясно?

Вот оно. Даже благодарность у таких, как он, ходит кривой тропой. Только что шкуру спас, а уже решил купить себе уши подешевле. И ведь, если память прежнего тела не врёт, прежде Пашка ходил по струнке перед моим отцом. Расслабился, видать…

Я опустил взгляд на свои башмаки. Правый держался честным словом, левый скрипел при каждом шаге так, будто внутри сидел мышиный хор и упражнялся в пении.

— На улицу я поди и в этих выйти могу, Пал Ефимыч, — сказал я медовым голоском, глядя вниз. — Только в таких башмаках за людьми не набегаешься. Скрипят, заразы, выдадут с потрохами. Александр Сергеевич поди через полкоридора услышит.

Ну вот. Хоть этот чужой язык начал слушаться.

Павлик пару секунд смотрел на меня, потом до него дошло. Щёки у него залились тонкими красными пятнами.

— Ах ты ж мелкая дрянь, — сказал он почти с уважением. — Ладно. Будут тебе сапоги. Только язык держи за зубами.

Я кивнул. Обещать тут ничего не требовалось. Он сам уже всё решил: купил услугу, которой не получит. А я что, с ним спорить буду?

Павел Ефимыч ткнул пальцем в груду бумаг на столе.

— Садись и разбирай, что к жалобе можно приложить. Раз такой догадливый выискался, руки пусть тоже пользу приносят. Только смотри, Аркашка, ещё один фокус мне нынче не устрой. У меня и так день недобрый вышел.

Он дёрнул стул, сел, подтянул к себе выписки по проигранному делу, но читать не начал. Сидел, стучал ногтем по столешнице и думал уже не о бумагах, а о том, как вывернуть своё падение в пристойный вид.

В приёмной скрипнула половица. Потом ещё одна. Павел раздражённо поднял голову, и в дверях показалась женщина.

— Разрешите…

Она остановилась у порога, замялась. На ней было чёрное платье, старое, почищенное, аккуратно подштопанное на обшлагах. Тёмный платок стягивал волосы. В руках она держала свёрток бумаг, перевязанный выцветшей лентой. Лицо у женщины было бледное, осунувшееся, с серым оттенком, выдававшим с головой, что она уже несколько ночей не спит и живёт на одном усилии воли.

— Милостивые государи… — начала она и запнулась, растерянно переводя взгляд с Павла на меня и обратно.

— Чего вам, сударыня? — спросил он с показной вежливостью. — Вам же вчера всё сказали!

Женщина нерешительно сделала шаг внутрь.

— Да, сударь, я вчера приходила. Мне сказали сегодня. По делу мужа моего, Ивана Трофимовича Ведерникова. Бумаги я принесла, чтобы не со слов говорить. Мне говорили, господин поверенный, может, взглянет, если бумаги будут.

Павел Ефимыч протянул руку без всякого желания.

— Давайте сюда. Сергея Аполлоновича нет, я сам посмотрю.

Женщина подошла и подала свёрток обеими руками, словно отдавая последнее, что осталось. Павлик деловито развязал ленту, разложил верхние листы на столе и стал смотреть. Я сразу понял, что в суть он вошёл с первой страницы, хотя явно читал между строк.

— Муж мой три дня как преставился, — сказала женщина, видя, что Павел молчит. — Лавка у нас бакалейная была, на Ильинке, в нижнем ряду. Иван Трофимович сам держал, с компаньоном своим, Кузнецовым. А теперь этот Кузнецов говорит, будто муж ему лавку с товаром уступил в счёт долга. Расписку показывает. Бумагу показывает. Приказчика своего привёл. И всё ему верят.

Павел перевернул лист, глянул на подпись, потом на запись в книге.

— Дальше, — бросил он, хотя слушал с явным безразличием.

— Сегодня с заднего двора уже людей присылали, — продолжила вдова, и голос у неё заметно дрогнул, но она удержала его. — В кладовую лезли. Говорят, к вечеру часть товара увезут, чтоб не пропало. А завтра с приставом придут на опись. У меня двое детей малых. Мальчик десятый год, девочка седьмой. Нас оттуда выставят, сударь.

Павел брезгливо развернул ещё один лист.

— И что вы хотите от конторы?

Женщина сглотнула.

— Чтоб защиту мне дали. Чтоб остановили это. Бумага у них говорит, будто Иван Трофимович сам всё им отписал. А я вам говорю, сударь, он в тот день уже ложку в руке не держал. Он с позапрошлого вечера лежал в горячке. Людей путал. Доктора мы ему звали. Батюшку звали. Из аптеки лекарство носили… — она тяжело вздохнула. — Какой там долг переписывать, он имени своего толком выговорить не мог.

Я, в отличие от Павлика, внимательно слушал вдову. И сразу понял, куда смотреть. Спорить с распиской на столе было поздно. Бить надо было в тот день, когда её будто бы подписали. Ежели Ведерников тогда уже не понимал, что ему суют под руку, всё остальное начинало шататься.

Павел Ефимыч меж тем уже сложил для себя полный расклад. Я видел это по тому, как он перестал листать и стал слегка поджимать губу. Всё. Приговор он вынес. В его глазах перед ним сидела вдова без денег, с делом против купца с именем, с распиской, с книгой и свидетелями, да ещё накануне описи. Для конторского карьериста такой посетитель хуже холеры.

— Сударыня, — мягко сказал он, возвращая верхний лист на стопку бумаг, — против расписки, торговой книги и живого свидетеля вдовьим словом в палату не ходят. Тем паче против господина Кузнецова. Человек он известный, с весом. А с чем вы пришли? С горем своим? Горю я верю, а суду надобно другое.

— Так вы скажите, где у них ложь, — ответила вдова быстро, будто только этого и ждала. — Вы ж по таким делам учёные люди. Я за тем и пришла.

— Ложь я, может, и чую, — сказал Павлик, нехотя поднимая глаза. — Только суду чуять мало, ему до моего чуяния дела нет. Ему подавай, чем ударить. А у вас что? Муж умер. Компаньон расписку показывает. Приказчик подтверждает, и книга с сим сходится. Завтра опись. Вы пришли, когда тесто уже в печи, так сказать. Я, конечно, разные дела вытаскивал, скажу вам без ложной скромности, но, увы, дела, подобные вашему, вот так с разбегу не переворачивают.

Паршивец уже продавал себя, как большого мастера. Будто не он только что сел в лужу.

Вдова держалась, но я видел — из последних сил.

— Мне в первой конторе сказали, сперва деньги класть, — проговорила она. — Во второй и слушать не стали. Сказали: против Кузнецова без чуда не ходят. В церковь сходить посоветовали. А денег у меня вперёд нет. Я потом заплачу… из того, что отобьёте, заплачу. Лавкой стану платить, ежели лавка останется.

Вон оно что, денег у неё тоже не было. Оплата предполагалась в счёт «будущих побед».

Павел развёл руками.

— Контора не богадельня, сударыня. Я вам прямо скажу: дело дурное. Бумаги можете оставить. Когда руки дойдут, посмотрим внимательнее, конечно. Но обещать я ничего не стану.

Он произнёс последнее так, что стало ясно — ставит точку. Для Павлика на этом всё закончилось. Для вдовы тоже, если никто сейчас не двинет дело с места.

Вдова не взяла бумаги. Стояла и смотрела на Павла спокойно, устало и с едва заметным презрением, будто он только что отказался вытащить ребёнка из воды, потому что сапоги жалко мочить.

— Коли так, оставлю, — сказала вдова. — Хоть след будет, что я приходила. Моё дело правое.

Павел явно хотел отмахнуться и от неё, и от следа, и от всего, что могло потом напомнить ему об этом визите. Потому собрал бумаги в свёрток, сунул их на край стола и встал.

— Мне право некогда, сударыня. Аркашка, гляди за столом, у меня тут срочное дело образовалось!

Он схватил шляпу и вышел в соседнюю комнату, оттуда — дальше по коридору. Я слышал, как дверь в передней хлопнула сильнее, чем требовалось. Значит, ушёл. Может, за сапогами или выдохнуть на улице, подождать, пока вдова уйдёт. Мне было всё равно. Вернее, мне его отсутствие как раз было на руку. В комнате остались я, вдова и её свёрток.

Несколько секунд она стояла молча. Потом будто только теперь позволила себе выдохнуть и показать слабость. В глазах блеснули слёзы.

— И здесь так же, — прошептала вдова. — Что ж, видно, Господь велит терпеть.

Я поднялся из-за стола. Чужое тело всё ещё слушалось неохотно, но прежняя дрожь постепенно затихала. Подошёл, подтянул к себе свёрток и развязал ленту.

— Сядьте, сударыня, — сказал я. — И говорите по порядку.

Вдова посмотрела на меня настороженно. Я был для неё мальчишкой в потёртом жилете, из тех, что подают шляпу, бегают в канцелярию и портят перья. Серьёзно слушать такого человека в её положении — последняя степень нужды. Видно, до неё она уже дошла.

Женщина села на краешек стула. Я разложил бумаги. Торговая книга. Расписка. Показание приказчика. Прошение. Выписка о смерти. Ещё какая-то приписка, переписанная чужой рукой. Глаз у меня цеплял смысл быстро, но я нарочно шёл медленно. Дореволюционный почерк уже перестал резать взгляд так, как в первый миг.

— Полное имя ваше, — спросил я, вытаскивая к себе журнал входящих.

— Прасковья Андреевна Ведерникова.

— Лавка ваша где?

— На Ильинке, нижний ряд, рядом со свечной лавкой Парамонова.

— Муж когда умер?

— Двенадцатого марта, под утро.

— А бумагу эту Кузнецов когда вам показал?

— В тот же день к вечеру и показал. Сказал, мол, покойный ещё за день до смерти всё определил.

Я сделал пометки на отдельном листе и поднял глаза.

— За день до смерти он в уме был?

Вдова сцепила пальцы так, что те аж побелели.

— Какой там в уме. С вечера жаром горел. Руки ватные. Узнавал через раз. Меня ещё звал Анисьей, а то сестра его покойная. Я ему воды подношу, а он смотрит в стену. Доктор приходил дважды. Потом батюшку звали, потому что я уж думала, не дотянет до утра.

— Доктора как звали?

— Лебедев. Николай Степанович. Он на Солянке живёт, у них там табличка на воротах.

— Аптека?

— У Варгина, у Покровских ворот. Оттуда мальчишка лекарство носил. Жёлтая бутылочка была и порошки в бумажках. Я уже и не вспомню название.

— Батюшка из какого прихода?

— Из церкви Николы у Ильинских ворот. Отец Василий звать.

Я записывал коротко, быстро. Ещё пару минут назад тут лежало мёртвое дело. Теперь в нём появлялись двери. Доктор. Аптека. Священник. Люди, которые могли видеть состояние покойного не со слов вдовы и не со слов Кузнецова.

— В день, когда по дате бумагу подписывали, кто в комнате был? — уточнил я.

Она нахмурилась, вспоминая.

— Я сперва там была. Потом приказчик кузнецовский, Егорка, меня вывел. Сказал, мужчины о деле говорить станут. Я пошла за водой, потом обратно, а дверь прикрыта. Через малое время Кузнецов выходит и говорит: всё, Прасковья Андреевна, Иван Трофимович в себя пришёл, своё слово сказал, и теперь я лавку на себя приму, как было между нами условлено. Я-то думала, он проститься пришёл с муженьком, а оно вон оно как…

— Муж после того что-нибудь говорил про бумагу?

— Да где ж. Он ещё с утра совсем поплыл. Я только руку ему трогала — холодная была.

Я потянул к себе журнал, нашёл чистую строку и записал: «От Прасковьи Андреевны Ведерниковой принято прошение по спору о лавке и товаре после смерти мужа её, Ивана Трофимовича Ведерникова. Приложены: расписка, выписка из торговой книги, свидетельство, прочее». Поставил дату. Рука чужого тела сперва пошла неровно, потом выправилась. Я перевязал свёрток заново, приложил к нему клочок бумаги с короткой пометой и положил поверх журнала.Прасковья Андреевна следила за моими руками молча.

— Что вы делаете? — спросила она наконец.

— Ваше дело в ход пускаю, — ответил я.

Она смотрела на меня так, будто я заговорил по-китайски.

— А толк? Павел Ефимович же…

— Толк будет, — мягко перебил я. — Коли доктор подтвердит, в каком виде ваш муж лежал в день подписи. И батюшка. И аптека, ежели там записано, что за лекарство брали.

На слове «доктор» она подалась вперёд.

— Вы думаете, это поможет?

— Думаю, это лучше, чем слёзы лить, — сказал я. — Ежели покойный в тот день не понимал, что ему подсовывают, всё остальное ляжет уже не так криво.

Вдова долго смотрела на меня. Потом кивнула, замялась.

— Николай Степанович человек строгий, — проговорила она. — Только честный. Ежели видел, скажет. И батюшка скажет. Он Ивана Трофимовича исповедовал.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Вы пока ступайте домой. В лавке глядите за книгами и за кладовой. Коли товар к вечеру тронут, запомните, кто вывозил и куда. Имя мальчишки аптечного помните?

— Федька, кажется. Рыжий такой. Лет двенадцать.

Я кивнул, дописал и это.

Она поднялась. Уже у двери остановилась и обернулась.

— А как вас звать?

Вопрос вышел простой, а ударил глубоко. Аркашка Голенев. Чужое имя ещё воспринималось во мне плохо, будто новый сапог на ноге. Хотя и было созвучно моему.

— Аркадий, — представился я. — Ступайте, Прасковья Андреевна. И ждите.