Глава 5

— Паааберегись! — раздалось над самым ухом, едва только я успел выйти на улицу. Бородатый извозчик нахлестывал взмыленнную лошадку пегой масти. Колесо пролетки с маху въехало в лужу, едва не обдав нас с Александром Сергеевичем жидкой грязью.

Промозглый мартовский воздух тут же забрался под мой жиденькмй кафтанчик.

— Под ноги смотри, — бросил Александр Сергеич. — Чтобы не изгваздался, как порось, пока мы до Лебедева дойдем.

Не очень-то он обрадовался моей компании.

— Позади держись, — Александр Сергеич дернул щекой. Натянул перчатки, поднял ворот пальто и стремительно зашагал вперед. Тело мое тут же ссутулилось, как черепаха втянув голову в плечи. И вознамерилось припустить следом, разве что хвостом мокрую мостовую не подметая униженно. Пресек это дело, распрямил плечи, походку подправил.

— Вперед не лезть. И не умничать мне, понял? — бросил на меня взгляд через плечо Александр Сергеич. — Доктора напугаешь, шкуру с тебя спущу!

— Понял, — коротко кивнул я.

В спор ввязываться смысла не было. На месте разберусь, следует мне умничать или нет. Раз Лебедев доктор в эту эпоху, то не факт, что мы вежливыми реверансами от него чего-то конкретного добьемся.

Больше Александр не оборачивался. Он быстро шагал вперед. Чтобы поспевать за ним, мне пришлось шустрее перебирать ногами. Новые сапоги были великоваты и хлюпали пятками, то и дело оскальзываясь на мокрых камнях булыжной мостовой. Знакомо-незнакомые запахи щекотали ноздри. Улица была одновременно и шумной, полной разноголосого гомона, скрипа колес и кожаных ремней, цокота копыт и лошадиного ржания. И лишенной привычного по прошлой жизни техногенного звукового мусора.

В голове Аркашки дорога до Солянки отражалась смутно. Так что я внимательно смотрел по сторонам, подмечая свои уже ориентиры. Сейчас меня не интересовала ни пасторальная живописность улиц, ни кучи конского навоза. Я сканировал свою новую реальность, запоминая важные детали.

Я отмечал вычурные и не очень вывески практически на каждом доме, занося их в будущую мысленную карту города. Это явно не столица. Но и не деревня — справный уездный городок. Дом с часами — это явно городская управа. На крыльце толкутся просители.

Высокая башня колокольни правее от нашего пути — церковный приход, куда нам еще предстоит нанести визит.

Это только на первый взгляд люди идут по улицам хаотично. Город — это всегда живая система, которая держится на маршрутах денег, бумаг и слухов.

Александр ни на секунду не замешкался. Чем ближе мы подходили к дому доктора, тем напряженнее он становился. У ворот, недавно покрашенных синей краской, он так резко остановился, что я чуть не вписался в его спину.

Мой уже попривыкший к местным реалиям глаз отметил жестяную табличку:

'Николай Степанович Лебедев, врач.

Приемные часы с 9 до 13.

Вызов на дом по вторникам и пятницам'.

Александр просверлил меня тяжелым взглядом и проговорил вполголоса.

— Доктора нашего нажимом не возьмешь. Потребуется такт и обходительность.

— Понял, — просто кивнул я. Не знаю уж, кого он в этом убедить пытался, себя или меня. Александр сжал губы, еще раз дернул щекой, прочистил горло.

Затем просто толкнул дверь и, придержав шляпу, шагнул внутрь.

— Маша, кто там? — раздался из глубины дома меланхоличный голос. — Сегодня я больных уже не принимаю!

— Прошу прощения, Николай Степанович! — вежливым елеем растекся голос Александра Сергеевича. — Я не отниму у вас много времени. Всего-то несколько несложных вопросов.

Пока мои глаза привыкали к полумраку и выхватывали фрагменты обстановки докторского дома, нос мой подвергся атаке местного «коктейля» ароматов.

— Меня зовут Александр Сергеевич Полотно… — журчал голос Александра.

Взгляд на вешалку. Тяжелое пальто с овчинным воротником. Пахнет мокрой шерстью и табаком. И второе пальто, изящное, темно-синее, с пелериной. Явно женское.

На полу две пары галош со следами коричневой глины. Надеюсь, что глины.

В дальнем углу — метла. Рядом брошена полотняная подстилка, густо покрытая рыжей шерстью. Кошка или собака?

«Кошка», — решил я. Запаха псины в местном коктейле ароматов не было.

Как не было и спирта, который я ожидал учуять.

Но парадом правили совсем другие запахи. Как будто я не в кабинете врача, а в обувном цехе. Пахло как будто гуталином. «Карболка», — подсказала память Аркашки. И еще чем-то приторно-сладким, как в кондитерской.

Дверной проем закрывали полотняные шторы, сквозь который я просочился вслед за Александром и скромненько встал позади него.

«Любой историк медицины душу бы продал, чтобы оказаться на моем месте», — подумал я, внимательно оглядывая кабинет доктора. Если бы не удушающая духота, то место было бы даже приятным. Основательный стол из темного дерева, стеклянный шкаф, полный разного размера флаконов и инструментов, с потемневшими деревянными ручками. На стенах — пара акварелей в элегантных рамах. На самом видном месте — портрет лысого бородатого мужчины с цепким взглядом.

Взгляд мой вернулся к столу. Инструменты, декор, портрет медицинского светила — все это было любопытно, но не более. Врач без записей — или шарлатан, или святой. Лебедев на святого не похож. Значит записи где-то есть. Но где? Этот стол был скорее авторитетной декорацией, а письменным прибором на нем никто давно не пользовался.

— Отчего ж не ответить, конечно отвечу, — меланхолично и монотонно сказал доктор. Сам он восседал на весьма потертом, но очень удобном на вид кресле с гнутыми подлокотниками. Никакого белого халата на нем, разумеется, не было. — Язык, как известно, без костей. И дел у меня других нет, кроме как лясы точить.

— Николай Степанович, посещали ли вы Ивана Трофимовича Ведерникова? — не обращая внимания на яд и сарказм в голосе доктора, начал свое интервью Александр.

— Молодой человек, в иной день мне приходится посещать и по двадцать больных, — тон голоса доктора ничуть не изменился. — Как известно, голова врача устроена иначе, чем у обычного человека, так что каждого мы помним по имени-отчеству…

Он устало поднялся с кресла, попутно стягивая с себя фартук из суровой ткани. Вышел из-за стола, бросил фартук на кушетку, покрытую клеенкой. Остался в изрядно помятой белой рубашке и полосатом жилете весьма щегольского вида.

— Позволю себе уточнить, — угодливо подался вперед Александр Сергеевич. — Это тот самый Иван Трофимович, который преставился третьего дня. Держатель лавки близ Ильинских ворот.

— Ах этот Иван Трофимович, — голос доктора все так же не выражал ровным счетом никаких эмоций, кроме ледяного ядовитого сарказма. Но вместо продолжения он открыл деревянный чемоданчик и принялся складывать туда медицинские инструменты со своего стола.

— Не припомните, был ли он в ясном рассудке? — с ноткой нетерпения спросил Александр.

— А кто ж его знает, молодой человек? — вздохнул доктор. — Иной раз думаешь, вот человек в здравом уме и рассудок у него чист и прозрачен, аки хрусталь. А потом, глядь, а он змеиное масло на рынке покупает. И вот как после такого можно судить о ясности его ума?

Замочки медицинского чемоданчика щелкнули. А доктор вернулся за свой стол и снова уселся в кресло.

— Могу я еще чем-то быть вам полезен? — не поднимая головы, произнес он. — Если я удовлетворил ваше любопытство, то прошу меня простить, но вынужден просить вас откланяться…

Ну что ж, самое время начать умничать. Иначе мы так и уйдем — вежливо расшаркавшись, но ни грамма информации не узнав. У меня появилась гипотеза, насчет настоящего рабочего места доктора. Только надо было ее проверить.

— В котором часу вы прибыли к Ивану Трофимовичу Ведерникову в первый раз? — сказал я и сделал шаг вперед. — Кто отпер вам дверь?

Меланхоличный доктор дернулся, окинул меня поверх очков брезгливым взглядом.

— Кто это еще тут? — сказал он. Велеречивая многословность ему изменила.

— Аркадий Голенев, к вашим услугам, — сухо кивнул я и сделал еще один шаг вперед. — Постарайтесь припомнить, узнал ли вас Иван Трофимович, когда вы вошли? И в котором часу последовал второй вызов, до сумерек или после?

— Я не собираюсь отвечать на вопросы дворового мальчишки! — возмущенно воскликнул Лебедев. Теперь он уже не был похож на вальяжного усталого кота, как во время беседы с Александром.

— Дворовый мальчишка и не стал бы задавать вам вопросы, — холодно сказал я. — Я дворянин и состою при деле моего покойного отца, а к данному разбирательству имею самое прямое отношение.

Доктор слегка пригасил свой гнев, но пальцы его заметно подрагивали. А взгляд метнулся в сторону ширмы в левой части комнаты.

— Николай Степанович, мои вопросы преследуют только одну цель, — сказал я. — Восстановить четкую картину событий того вечера. Ведерников назвал вас по имени, когда вы вошли?

— Все! — доктор резко поднялся. И глаза его снова стрельнули в сторону той самой ширмы, на которую я сначала не обратил внимания. Зато сейчас отметил этот его взгляд. — Я рассказал вам все, что помню! И дальнейшую беседу считаю не-це-ле-со-об-раз-ной! Надеюсь, вам известно значение этого слова? Потрудитесь покинуть мой кабинет, часы приема закончены!

— И мы благодарны вам за теплый прием, — поспешно ответил Александр. Незаметно схватил меня за рукав и оттащил назад. Его взгляд был красноречивее всяких ругательств. Глаза метали молнии почти в прямом смысле. «Ты все испортил, мальчишка!!!» — почти слышал я его мысли.

— Просим прощения за беспокойство, — едва заметно дрогнувшим голосом сказал Александр. Он неплохо владел собой, но в интонациях все равно угадывался и стыд за «проваленную» беседу, и гнев на нерадивого «помощника».

Доктор напротив уже овладел собой, так что провожал нас до прихожей весьма степенно и уверенно.

— Да что вы, молодой человек, какое тут беспокойство? — все тем же монотонно-меланхоличным голосом, что и в начале встречи, говорил докор, вежливо тесня нас к выходу. — Вот на прошлой неделе ко мне на прием Никанор Иванович хряка принес, вот то было беспокойство. Изволите ли видеть, хряк для него практически как человек, и негоже ему у коновалов всяких лечиться. Так этот самый хряк испугался, вырвался и с визгом начал метаться по моему кабинету…

Если мы сейчас просто так уйдем, я так и не узнаю ответа на свой вопрос.

— Простите, Николай Степанович, а можно мне в нужник? — немного невежливо перебил я хозяина кабинета. И даже как-то изобразил на лице нетерпение.

Доктор поморщился и махнул рукой, как бы показывая дорогу. Мол сначала в ту дверь, а потом налево.

— … больные из передней все поразбежались, Марья на стол забралась… — не стал прерывать своего рассказал доктор. А я удостоился еще одного яростного взгляда Александра Сергеича.

Я прошмыгнул в дальнюю часть передней к двери во внутренний двор дома доктора. Открыл ее и закрыл. Воспользовался тем, что доктор увлеченно рассказывает душещипательную историю про хряка, а Александр — очень внимательно его слушает, скользнул обратно в кабинет. Чисто! Даже полотняные шторки не шелохнулись.

Времени у меня было не особенно много, но когда я задавал свои вопросы, доктор несколько раз бросал тревожные взгляды на ширму, перекрывающую левую часть кабинета, ту, что за кушеткой.

Ага! При первом беглом взгляде я подумал, что ширма здесь просто для переодевания пациентов. Но сейчас чутье и профессиональная интуиция требовала прежде всего проверить, что именно скрывается за суровой тканью, на которой чьи-то умелые руки вышили простенький вроде бы цветочный узор. Но из-за него ширма выглядела почти произведением искусства.

Два быстрых шага наискосок приемного кабинета, и вот я за ширмой.

Что ж, я оказался прав дважды. Здесь действительно стоял видавший виды простецкий стул и рогатая деревянная вешалка.

Но также за ширмой скрывалась еще одна дверь.

Приоткрытая.

Не задумываясь, я тихонько нырнул туда. Судя по развитию событий в прихожей, до финала истории с хряком время у меня еще было.

Я огляделся и удовлетворенно хмыкнул.

У любой работы есть парадная сторона и изнаночная.

Парадную показывают публике, а с изнанки — работают. Вот и у доктора Лебедева имелась «изнанка». Я обратил внимание, что в приемном кабинете нет шкафа, в котором бы хранились бумаги. Только устрашающий медицинский шкаф со стеклянными дверцами. Но доктору ведь требуется вести записи, истории болезни, журналы посещений. И это никак не зависит от века, в котором все происходит.

Целая стена была отведена под полки, на которых были свалены журналы и папки. На первый взгляд — как попало и хаотично, но если присмотреться, то система все же имелась. На каждой полочке нацарапана буква, а на столе…

Да уж, это прямо-таки не стол, а чертоги разума!

На краю — раскрытый кожаный саквояж, рядом с ним на столешне выставлены стройным рядком пузырьки с лекарствами.

Наполовину полный графин с граненой хрустальной пробкой. И высокий стакан рядом. На раскрытой газете «Ведомостей» — чашка с неведомым порошком и ровная стопочка нарезанных бумажек. Мерная ложечка. Неровные клочки бумаги с пометками и короткими фразами.

И толстая тетрадь в клеенчатой обложке. На которой крупными буквами написано «Тетрадь посещений».

Ничего не двигая, я окинул стол взглядом, чтобы запомнить, что и где лежало.

И открыл тетрадь.

Мне нужны записи за двенадцатое марта.

Ага, вот они.

Я вел пальцем по незнакомым фамилиям. Письменная речь Лебедева была гораздо более скупой, чем устная. Рубленые фразы, а то и вовсе обрывки слов.

Будто шифровки пишет для самого себя.

Вот оно.

'Ведерников.

febris continua

помут.

muscae volitantes'

Латынь? Ну да, разумеется. Я напряг память, вызывая свои знания в этой области. Благо, приходилось уже сталкиваться. Медицина двадцать первого века тоже смешивала русский и латынь.

— Постоянная лихорадка, — прошептал я перевод. — Ловит мух. Что это за медицинский термин, интересно?

Однако главное мне было понятно — доктор точно помнит больше, чем сказал нам.

Я осторожно развернул вложенный между страницами огрызок бумаги.

— Ты кто еще такой? — раздался строгий девичий голос.

Я обернулся. Невысокая девчонка, светлые волосы заплетены в косу, рукава рубахи засучены до локтя, подол юбки подоткнут за пояс для удобства. Пришла наводить порядок после приема. Вот только лицо не «служаночье». Уверенное, губы плотно сжаты, а в руке не швабра вовсе, а увесистая кочерга.

— Марья, — быстро сопоставил я.

— Марья Николаевна! — поправила меня девчонка и взвесила в руке кочергу. — А вот ты кто? Немедленно отойди от бумаг отца!

Она шагнула к столу так, будто была готова вырвать тетрадь у меня из рук. В её голосе не было ни смущения, ни девичьей мягкости. Дом был её, бумаги были отцовские, а перед ней стоял какой-то чужой мальчишка, который посмел сунуться туда, куда не звали.

— Дайте мне минуту, — сказал я.

— Я сейчас же позову отца! — Марья качнула кочергой.

— И вашим отцом прикроют чужую аферу, — тихо сказал я.

— Что? — замерла Марья.

— Что слышали, — отозвался я. — Ваш отец промолчит в суде, одному жулику все сойдет с рук, а одну вдову с ее детьми просто вышвырнут на улицу.

— Да как вы смеете! — глаза девушки сверкнули. — Забрались к нам в дом, лезете в чужие дела…

— Я лезу туда, где взрослые решили сделать вид, будто ничего не происходит, — спокойно сказал я. — У вдовы забирают то, что должны были оставить детям. Ваш отец видел больного. Помнит больше, чем сказал. Этого уже довольно.

Марья опустила кочергу и упрямо сжала губы. Однако же… не закричала.

— Вы обвиняете моего отца в трусости? — с нажимом спросила она.

— Я думаю, ему удобнее промолчать, чем потом объяснять, почему врачебная память вдруг стала такой рыхлой, — ответил я. — А тем, кто давит на вдову, этого и надо.

Марья не ответила сразу. В её лице что-то сместилось. В глазах мелькнуло сомнение и она с досадой отвела взгляд к столу, к разложенным бумажкам, к пузырькам, к промокашке, словно сердилась уже не только на него, но и на весь этот беспорядок, среди которого отец жил день за днём.

— Вы ничего не понимаете, — сказала она глухо. — Он по полдня на ногах, потом его дёргают по чужим домам, потом опять сюда с расспросами. Он и поесть толком не успевает.

— Но записи вести все же успевает, — тихо заметил я.

Она резко повернула голову.

— Всегда успевает! — с гордостью ответила она — Он всегда говорит, что вести строгий учет — это часть его работы!.

Я молчал, чтобы не мешать девушке довести мысль до конца.

Марья досадливо поправила лежавший на краю стола рецепт и почти сердито добавила:

— Рыхлая память, скажете тоже… Да он просто в ярость приходит, когда кто-то имеет наглость подумать, что он не знает, что за пациент перед ним, и что с ним за недуг!

Потом она фыркнула и замолчала. Как будто заставила себя замолчать.

— Зачем я вообще с вами разговариваю! — бросила она. — Я не собираюсь вам помогать, вам вообще здесь не место!

— Вы мне не помогаете, — ответил я. — Мы просто поговорили как цивилизованные люди.

Марья поджала губы.

Теперь я посмотрел на стол по-другому. Не на общий беспорядок, а чтобы найти то, что такой человек как Лебедев всегда оставляет на память.

«Ловит мух», — подумал я.

Узкий листок аптечного назначения.

Ведерников. Хинин… Антипирин… Бромистый калий в микстуре…

Средство от лихорадки… Второе, кажется средство, сбивающее температуру, антибиотики пока еще не появились. А бромистый калий… Бромистый калий назначали от бреда, истерии и спутанного сознания. «Ловит мух» — по всей видимости, означает потерю контакта с реальностью…

— Не смейте ничего трогать! — воскликнула Мария и рванулась ко мне.

Я машинально уклонился, стакан опрокинулся, и лужа воды расплылась по столу, заливая тетрадь, рецепты, обрывки рыхлой промокашки.

— Господи! — воскликнула Мария и мгновенно бросилась спасать записи. Только что она готова была поднять шум, а теперь обеими руками поднимала тетрадь, вытаскивала из-под воды рецепты, сдёргивала промокашку. — Да что же вы наделали!

— Виноват, — сказал я, поднял графин, убрал с края стола те бумаги, до которых вода еще не добралась.

Сказал ровно, без суетливого ужаса, и это тоже сработало. В стрессовый момент человек легче доверяет тому, кто не мечется. Марья злилась, дышала резко, хватала бумаги, а я быстро и аккуратно убирал со стола мокрое, освобождая место.

За деловитой суетой Марья не заметила другого: я успел дочитать аптечный листок до конца. В рукав я его не сунул. Ворованная бумага в деле стоит дешевле грязной тряпки. Зато теперь я знал, какую запись Лебедев будет бояться вспомнить вслух.

Со стороны это выглядело как обычная неуклюжесть в тесном, живом доме, где всё стоит одно на другом и любая лишняя рука приводит к беде. На пропажу одной маленькой бумажки сейчас никто бы не посмотрел. Здесь было что спасать и без того.

Марья выжала мокрую тряпицу прямо в таз у печки и резко сказала:

— Теперь ступайте! Немедленно!

— Ступаем, — ответил я. Коротко улыбнулся в ответ на ее сердитый взгляд. И стараясь не топать все еще непривычными сапогами, вернулся к шторке, отделяющей кабинет от передней.

— … ну что вы, молодой человек, какое же это беспокойство? — некоторый сарказм уловил я в монотонной речи доктора. — Иная работа сама по себе что развлечение. Вот возьмем, к примеру, аптекаря нашего. Так он в прошлом месяце…

Я вынырнул из-под шторки, и грохнул дверью во двор, словно неловко ввалился в переднюю.

Доктор обернулся и прищурился подозрительно. Может, заметил мой маневр, а может слышал суету в своем кабинете.

— Аркашка, да что же ты такой неловкий тюфяк… — закатил глаза Александр Сергеевич.

— Благодарим вас, Николай Степанович! — с вежливым полупоклоном сказал я.

— За что именно? — снова потеряв свою убаюкивающую манеру говорить, спросил Лебедев. — За визит в нужник? Так это завсегда пожалуйте…

— За то, что вы всё же помогли нам больше, чем хотели, — ответил я.

Теперь Лебедев уже даже не пытался выглядеть вежливым и обходительным.

— Молодой человек, вы, кажется, начинаете забываться, — с угрозой в голосе сказал он.

— Напротив, — спокойно сказал я. — Я очень рассчитываю, что ко времени официального расспроса память ваша станет точнее. Было бы досадно, если бы врачебную аккуратность потом стали мерить по чужим бумагам и чужим словам.

В кабинете на секунду стало тихо. Я прямо смотрел на доктора, а он на меня. И по глазам его я уже видел, что он все понял. Ну, или если не все, то многое. На виске вздулась тревожная венка. Веко правого глаза нервно задергалось.

Он не стал ничего отвечать. Стянул с носа очки и принялся тереть их платком так, словно хотел выдавить стекла.

Александр Сергеевич бросил на меня быстрый взгляд. Теперь в нём было уже не одно раздражение.

— Благодарим за приём, Николай Степанович, — быстро сказал он. — Не смеем более занимать.

И мы вышли на на улицу. В первый момент промозглый мартовский воздух показался мне сладким после натопленной духоты и запахов врачебного кабинета. Я с наслаждением вдохнул запах мокрой земли, прелой соломы и конского навоза.

По мостовой тянуло холодом, лошадиный пар висел у самых морд, а колеса проезжающей телеги лениво месили кашу у обочины.

Александр Сергеевич шёл быстро, сдерживая раздражение. Шляпу он надвинул глубже, трость переставлял резко. Потом всё-таки не выдержал:

— Что это было?

Я не ответил.

— Я вас просил стоять спокойно. Вместо этого вы взъерошили врача, влезли поперёк разговора… Только время зря потеряли!

Мы миновали лоток с рыбой, от которого тянуло сыростью и солью. Я шагнул левее, пропуская подводу, и только после этого сказал:

— Время мы не потеряли.

— Да ну? — Александр Сергеевич покосился на меня.

— Он помнит больше, чем сказал, — новые сапоги, скользкие камни мостовой и весенняя грязь все еще требовали моей сосредоточенности. Чтобы и поспевать за быстрым шагом Александра Сергеевича, и в лужу не плюхнуться.

— Это я и без вас понял, — скептически заметил Александр

— А я понял, чем его можно будет заставить вспомнить как следует, — усмехнулся я.

Александр замедлил шаг.

— Вот как.

Аркадий посмотрел прямо перед собой, на серую улицу, на мокрые спины прохожих, на сутулого мальчишку с корзиной в руках. Голос у него оставался ровным.

— Что ж, этого пока довольно…

Ещё несколько шагов Александр Сергеевич молчал. Потом усмехнулся себе под нос, уже без прежнего раздражения.

— Ох и прижал ты его, Аркашка! Сбил спесь, можно сказать. А я-то недоумевал, что у него с лицом творилось…

Я промолчал.

— И ведь не всё сказал, — продолжил Александр и теперь уже смотрел на меня совсем по-другому. — Ну, показывай, что унёс.

— Ничего, — я медленно покачал головой.

Александр Сергеевич задержал на мне взгляд, потом медленно кивнул.

— То есть, как? — Александр Сергеевич удивленно вскинул брови. — Тогда зачем ты весь этот спектакль устроил⁈

— Ничего такого, Александр Сергеич, — сказал я. — Просто теперь я знаю, что именно доктор записал. И знаю, чего он боится больше всего.

— И чего же? — криво усмехнулся Александр.

— Выглядеть врачом, который сам не понял, что видел у постели больного, — ответил я.

Взгляд Александра Сергеевича стал цепким, будто он что-то просчитывал в голове.

Потом он коротко кивнул, и губы его дрогнули, обозначив довольную улыбку. Не стал дальше пытать вопросами, повернулся и уверенной походкой зашагал к конторе.

И это было важнее любой похвалы. Впервые он не осадил, не приказал, не потянулся сразу сверху. Впервые признал за мной право держать в руках собственный кусок игры.