Глава 7
В первую секунду после пробуждения я подумал, что бытие Аркашкой Голеневым мне привиделось. Но всего на короткий миг, ровно до того момента, как я понял, что именно меня разбудило.
Что еще за неприятный дробный стук, отдающийся прямо в мозг?
Но уже в следующую секунду я понял, что стучат мои зубы. А сам я скукожился каралькой под тощим одеялом. За ночь моя комнатенка выстудилась, от окна сифонило уличным холодом. Снаружи едва-едва брезжил рассвет.
Усилием воли я заставил свое закостеневшее тело разогнуться, спустил со своего сундука-кровати ноги. И к списку необходимых для жизни вещей добавилось большое теплое одеяло. Пока что только мысленно, потому что для записи было еще темно.
Аркашкино тело отчаянно сопротивлялось, я чуть ли не ушами слышал хныканье и ощущал каждой клеточкой тела желание заползти обратно под одеяло, чтобы провести там как можно больше времени. До тех пор, пока кто-нибудь не придет и не ткнет под ребра. Авось до полудня и не вспомнит никто про Аркашку, а чем меньше на глаза попадаешься, тем меньше тычков получишь.
Это все тоже укладывалось во вчера открывшуюся мне картину. И я твердо вознамерился эту картину изменить.
Сжав зубы, я взял верх над убогими желаниями аркашкиного тела и заставил его сделать несколько энергичных махов руками, чтобы разогнать кровь. Потом несколько приседаний. Крупная дрожь, бьющая тело, унялась, но чтобы согреться по-настоящему, требовалось чуть больше, чем утренняя зарядка.
Желудок подвело от голода.
И с этим тоже следовало что-то сделать. Для Сергея Аполлоновича держать Аркашку «в черном теле» — это такой же инструмент. Голодный и замерзший парнишка туго соображает. А значит и я вместе с ним. Значит мое тело в первую очередь следовало накормить. И позаботиться о том, чтобы не стучать зубами от холода вместо здорового и крепкого сна.
Мое положение, мои деньги и мой статус — вопросы несомненно важные. Но решить их я не смогу, если буду голодным и замерзшим. На одной тренированной воле из моей прошлой жизни далеко не уедешь. И само аркашкино тело, и его бытовые условия следовало привести в порядок.
Я высунулся во внутренний двор. У колонки стояла давешняя конопатая девчонка и наполняла ведро водой. Как ее звали, аркашкина память мне не подсказала.
— Что это вы в такую рань поднялись, барин? — девчонка стрельнула глазами и захихикала, прикрыв рот ладошкой.
— Доброе утречко, красавица, — я улыбнулся и подмигнул.
Девчонка снова прыснула. Но тут из кухни раздался недовольный окрик Пелагеи.
— Таська, тебя только за смертью посылать!
«Таська — это, видимо, Анастасия», — про себя отметил я. А девчонка ойкнула, обнаружив, что вода уже переливается через край. Схватила ведро и скрылась в кухне.
Внутренне содрогнувшись, я подошел к колонке. Контакт с ледяной водой — это последнее, чего мне сейчас хотелось. Но блюсти человеческий вид было важнее. Так что я тщательно умылся и прополоскал рот. И, причесав волосы пятерней, тоже устремился в кухню. Дворня просыпалась еще до рассвета, так что здесь уже вовсю кипела работа. А еще здесь было тепло. После ледяного умывания, мне показалось, что вообще как в бане.
— Аркашка, ты чего в такую рань? — повторила вопрос Таськи Пелагея. Руки ее были по локоть в муке, а на поварском столе перед ней — большой ком пышного теста. — Спал бы еще себе.
— Кто рано встает, тому бог подает, — ответил я. — Пелагея, а что у нас насчет завтрака?
От удивления она даже тесто месить перестала. Не от возмущения просьбой, а именно от удивления. Как будто раньше никогда не слышала от Аркашки подобной просьбы. Да еще и в такой час. По глазам было заметно, что в голове ее сейчас идет усиленная работа мысли, чтобы какой-то логикой данный феномен объяснить.
Удивление сменилось напряжением. А потом снова жалостью.
По всей видимости, логическая дорожка привела ее в выводу, что раз Аркашка, который раньше пискнуть боялся и ждал, когда она его накормит, сам пришел за едой, значит совсем плохи его дела.
— Таська, ну ты где там? — прикрикнула она. — Поухаживай за гостем, не видишь, у меня руки в муке!
Конопатая Таська показалась из-за печки. Щеки разрумянились, глазами постреливает. Хихикает.
— Есть вчерашний пирог с луком и кашей, — жеманясь, сказала она. — Каша-размазня есть, ночь в печи томилась, картошечка печеная… Сбитень, грузди соленые с ужина остались…
— Все давай, Настасья, я голодный, как стая волков! — я подмигнул девчонке, от чего она тут же покраснела до ушей. — Может помочь чем?
— Нет! — взвизгнула девчонка. — Ты садись лучше, а не крутись под ногами!
Возражать я не стал и сел. Поймал на себе внимательный взгляд Пелагеи. Потом та посмотрела на Таську, которая металась по кухне, собирая на стол. И что-то такое цепкое в ее взгляде появилось. Будто снова закрутились невидимые глазу шестеренки, разгоняющие мысли в голове кухарки. Она смотрела то на меня, то на Таську.
— Ты маслица-то побольше лей, — сладким голосом пропела Пелагея.
Словно что-то переменилось в кухне. Как будто из жалкого приживалы я перешел в какое-то другое качество…
Таська, все еще пунцовая, то ли от жара печки, то ли от смущения, подскочила к столу и плюхнула передо мной миску, полную разварившейся гречневой каши, политой сверху каким-то ароматным жидким маслом. Следом появилась плоская тарелка с кусками теплого пирога. И кружка, из которой одуряюще пахло медом и ароматными травами — сбитень. Ни яиц, ни молока, ни мяса… Ах да, на дворе — шестнадцатое марта. Великий пост, должно быть. Впрочем, вид и запах еды все равно заставили мой рот наполниться слюной. И желание было самое что ни на есть приземленное — смолотить всю эту вкуснятину до последней крошки. И еще и добавки попросить!
В конце концов, раз я пока что работаю у Сергея Аполлоновича за еду, то воспользоваться своей «зарплатой» намерен целиком и полностью.
— Вот, — Таська положила рядом с тарелкой большую оловянную ложку, отдернула руку и снова захихикала.
— Настасья, ты присядь вместе с Аркашей-то, — все тем же сладким голосом пропела Пелагея. — Что же он будет в одиночку-то трапезничать?
Таська с готовностью уселась на табуретку напротив. «Ах вот как оно, значит», — подумал я и взялся за ложку. Судя по некоторому фамильному сходству, конопатая Таська — дочь или племянница Пелагеи. И в голове нашей кухарки созрел ни много, ни мало, матримониальный план. Так-то Аркашка не просто приживалец при доме. Пелагея в курсе, что ему какое-никакое наследство полагается. Плюс дворянство, хоть и не бог весть какое. Путевка в жизнь, можно сказать, для ее дочки.
После сытной еды всяческие позывы прежнего Аркашки утихли, так что заниматься своими делами стало не в пример проще.
Я поблагодарил Пелагею с Таськой за вкусный завтрак, чем вызвал у последней еще один приступ смущенного хихиканья.
Время до начала рабочего дня в конторе еще было, так что я отправился искать кладовую. Обрывочная память Аркашки рисовала мне довольно смутную картину устройства этого места. Детство парень явно провел не здесь, это была крепость Емельянова. И Аркашка после смерти отца особенной прыти в изучении этого места не проявлял. Хорошо помнил только дорогу от конторы до своей конуры с редкими заходами в кухню. Судя по разговору вечернему разговору Сергея Аполлоновича, моя недвижимость в настоящий момент набивала чьи-то чужие карманы. Но с этим я еще разберусь. А пока что мне нужно было решить прямые насущные вопросы.
И именно — обеспечить себя должным уровнем комфорта, чтобы каждый раз не приходилось бороться с прежними реакциями тела Аркашки.
И это были очень просты вещи — нормальный матрас, теплое одеяло и собственный светильник. Хорошо бы, конечно, еще обогревательный прибор в мою каморку. Но я не намерен в этой келье задерживаться надолго, так что эту задачу я всерьез не рассматривал.
Задавать вопросы Пелагее я не стал, чтобы не вызывать встречных вопросов. Аркашка здесь все-таки не первый день. Просто прикинул логически — подворье у Емельянова довольно просторное, в этом времени частная жизнь была неотделима от семейной. Но при этом весь дом представлял собой довольно хитрые лабиринт, в котором «господская», «присутственная» и «дворовая» части соприкасались, но не пересекались. Кухня сообщалась со столовой, но при этом сам хозяин с семьей и клиенты не сталкивались с горничной, выносящей ночные вазы в отхожее место. Кроме хозяйственного двора имелся еще и садик с беседкой, но сейчас там пока что царило запустение. Март — неподходящее время для долгих чаепитий в саду.
В какой-то момент во мне проснулось прямо-таки мальчишеское любопытство, требовавшее исследовать весь этот сложный бытовой механизм от подвала с ледником до чердака.
Но я унял в себе это чувство, сконцентрировавшись на ключевых моментах.
Мне нужна хозяйственная кладовая. В таком большом хозяйстве обязательно должно быть место, где хранят белье, посуду и всякие хозяйственные мелочи, вроде тех же свечей. Прикинув логически, я решил, что подобное место не должно находиться в подвале или рядом с кухней или примыкающей к ней бане-прачечной — слишком сыро, подобное помещение должно быть сухим, а значит искать его надо на втором этаже.
Я поднялся по внешней черной лестнице и тихонько прокрался узким коридором для прислуги. И уткнулся в дверь, запертую на замок. Судя по запаху лаванды и полыни из-за нее, это была нужная мне дверь. Вот только она была заперта.
«Что ж, логично, — подумал я. — Теперь нужно найти того, кто этим ключом распоряжается».
В памяти Аркашки тотчас всплыла румяная пухлощекая госпожа Емельянова, супруга Сергея Аполлоновича. Капризная, крикливая и злая особа.
Я покачал головой.
Должен быть кто-то еще… Экономка? Кастелянша? Горничная?
— Ты чего здесь? — раздался тихий шепот. — Заблудился или потерял чего?
Я повернулся и тотчас встретился взглядом с женщиной, одетой в длинное темное платье и белый передник. Гордая осанка, чуть желчное сухое лицо с плотно сжатыми губами.
— Рано проснулся, думал, может помощь нужна какая, — сказал я без всякой суеты. Сытое тело подчинялось мне беспрекословно, аркашкино трусливое желание сбегать и заискивать практически не ощущалось.
— Помощь, говоришь? — дамочка подозрительно прищурилась, окинув меня взглядом с головы до ног. — Где это видано, чтобы помощь за просто так предлагали? Давай уж сразу выкладывай, что надо.
Ну вот, конкретный разговор. Это я уважаю.
— Мне нужно одеяло и матрас, — честно сказал я. — И свечи. И если я могу быть чем-то полезен, то…
— Ты же письмоводитель, так? — спросила дама.
— Так, — кивнул я.
— Значит писать-считать умеешь?
— Умею.
— Тогда идем, — она царственным кивком указала мне в сторону той самой двери, в которую я уткнулся, когда искал кладовую.
— Прошу прощения, — сказал я. — Запамятовал, как вас зовут…
— Ой, да ври больше, — фыркнула она. — Запамятовал он! Честно скажи, что и не знал никогда. Софья Ильинична я.
Она сняла с пояса связку ключей, быстро выбрала среди них нужный. Щелкнул замок.
Помещение было просторным, сухим и состояло из двух комнат. Первая — царство полок и сундуков. Во второй был крепкий рабочий стол, на котором царил рабочий швейный беспорядок. И несколько корзин с кучами разнообразных тряпок.
— Садись! — скомандовала Софья Ильинична и положила передо мной толстую тетрадь в клеенчатой обложке. — Я на неделю отлучалась в деревню к родне, за это время накопилось учета, одна я за весь день не справлюсь. А Глашка ни писать, ни читать не умеет. Вдвоем мы споро управимся. А потом поглядим, что можно сделать с твоим одеялом.
Я кивнул и открыл тетрадь. На первой странице печатными буквами было выведено
«Бельевая книга».
А дальше мелькали записи, вроде:
«Простыней голландского полотна хозяйских — 4 шт.»
«Салфеток столовых больших с вензелем С. Е — 12 шт.»
«Штанов кухонному мужику — 2 пары (выданы июля 15-го дня)».
Я с уважением хмыкнул. Заполнена тетрадь была с тщанием и подробнейшим образом. Четкий юридический документ!
Фронт работ был понятен. Софья Ильинична доставала из корзины предмет, тщательно его осматривала, а потом диктовала мне. А я макал металлическое перышко в чернильницу и записывал в нужный раздел — либо на починку, либо на тряпки.
С четырьмя корзинами постельного белья, штор, скатертей, прочего мы вдвоем управились меньше, чем за час.
— Одеяло тебе, значит… — сказала в финале нашего трудового подвига Софья и вышла в соседнюю комнату. Скрипнули дверцы шкафа. Потом горничная вернулась обратно, неся в руках серое шерстяное одеяло. Не новое, но весьма теплое даже на вид.
— Сейчас, погодь, — деловито сказала она и подвинула тетрадь к себе. Уверенно листнула страницы, открыла нужную и сделала приписку в нужной строчке «трачено молью до непригодности».
И только после этого отдала мне одеяло.
— Все, ступай! — она подтолкнула меня к выходу. — И чтобы ни слова никому, понял?
— Понял, — кивнул я, прижав к груди грубовато-колючий сверток. — А матрас…
— Вот ведь наглец какой! — она всплеснула руками. — Палец в рот положи, норовят целую руку отхватить!
— Спасибо, Софья Ильинична! — сказал я. — Вы мне, можно сказать, жизнь спасли!
— Ступай уже! — она махнула рукой. — Недосуг мне тут с тобой лясы точить!
Но на бледных щеках проступил румянец. А я тихонько отправился в обратный путь, удовлетворенный результатом своих действий. Потому что обрел я не только одеяло, но еще и первого настоящего союзника.
Власть в любом доме — она не только в кабинете хозяина. Она еще и в массе незаметных мелочей, которые прячутся в записях. Журналах, книгах, отчетах. Кто ведет книгу, тот и решает, сделать вещь существующей или исчезнувшей. Софья только что списала одеяло из мира хозяйского имущества в мир моего выживания. И сделала она это не по доброте, это был честный обмен.
Мелочь?
Нет.
Можно считать это первым ресурсом, который я добыл работой.
Теперь уже пора было поторапливаться. Хозяйская половина дома оживала. Из-за стены слышались голоса детей, высокий капризный голос хозяйки и звон посуды.
Не задерживаясь, я прошмыгнул через внутренний двор обратно в свои «покои». Замка на моей двери никакого не было, так что новое приобретение следовало замаскировать, чтобы в глаза не бросалось. Я снял весь постельный инвентарь со своего сундука-кровати, сложил первым слоем новое одеяло, накрыл его сверху тощеньким матрасом, а поверх застелил все своим прежним одеялом, состоящим целиком из прорех.
И едва я успел все это сделать, как в дверь требовательно постучали.
— Эй, Аркашка! Горазд же ты дрыхнуть! Там тебя уже Александр Сергеевич требует, смотри, как бы весь на яд не изошел! — раздался за дверью голос Павла Ефимовича.
И дверь тут же раскрыл. Он увидел меня подле заправленной кровати, и разочарованно оттопырил губу. Видать, планировал застать меня скукоженного под одеялом.
Но последнее слово решил за собой оставить.
— И уговор наш помни, — угрожающе прошепал он. — Сапоги, знаешь ли, сами собой не приходят…
По моему разумению, аптекаря следовало навестить прежде священника, но спорить с начальством я не стал. Александр Сергеевич был, вопреки словам Павла, ядом вовсе не брызгал, был благодушен и спокоен.
— Батюшку нашего нажимом не берут, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Тут нужно добром и тактом.
— Понял, — просто кивнул я.
Город теперь ощущался иначе, чем в первый мой выход. Словно бы, ничего и не изменилось — те же колеса, вязнущие в грязных лужах, те же окрики извозчиком, те же заборы и лавки, те же запахи конского навоза, мокрой земли и дыма из печных труб. Но азарт новизны пропал. Вчера я шел по улице как чужак, озираясь и с любопытством впитывая новые впечатления. Сегодня я уже держал в голове две вещи — по делу вдовы Ведерниковой, которое я уже считал своим, контору начали «щупать» заинтересованные лица со стороны. А мои собственные деньги где-то живут чужой жизнью. Теперь город со всеми его окнами и заборами стал системой, где все повязаны друг с другом невидимыми нитями. И я тоже стал теперь частью этой системы.
У церковной ограды земля размякла так, что сапог входил в жижу почти по щиколотку. У ворот стояла телега с мешками, в глубине двора копошился работник в потёртой поддёвке. Церквушка скромная, без куполов. Внутренний двор никакой роскошью и не пахнет, скорее наоборот. Здесь все устроено так, словно местный батюшка всеми силами старается подчеркнуть свою скромность и где-то даже бедность.
Когда он сам вышел нас встречать, я понял, что первое впечатление верное. Отец Василий был невысок и худощав. И лицо его являло собой смесь смиренности и усталой покорности. Он выслушал причину нашего визит, вздохнул, покачал головой и все с той же покорной смиренностью пригласил нас следовать за собой. Разговор наш явно с самого начала был ему неприятен, но он пока что это довольно умело скрывал.
В маленькой комнате было тепло от печи и тесно от вещей. На столе лежала раскрытая книга, у окна сушились детские чулки, в углу стоял мешок с мукой, а на лавке — корзина со свечными огарками. Такая же история, как и у доктора — не было разделения на частную и рабочую жизнь.
— Отец Василий, вы простите, что мы вас вот так беспокоим и отрываем от праведных дел, — начал Александр, вежливо присев на стул. — Иван Трофимович преставился…
— Царствие ему небесное, — тихо пробормотал священник.
— Его вдова оказалась в бедственном положении, — Александр разгладил скатерть. — У нее двое детишек малых, она ищет правды, а вы, батюшка, навещали Ивана Трофимовича в его последний день.
— Навещал, навещал, — вздохнув, покивал священник.
— Отец Василий, а не могли бы вы вспомнить, в каком он был тогда состоянии? — вежливо и как бы извиняясь за бестактность, спросил Александр Сергеич.
— Страдал он тогда сильно, — уклончиво ответил отец Василий.
— Не упомните, что как именно он себя чувствовал? — мягко уточнил Александр. — Быть может, жар у него был?
— Да-да, жар был, — снова покивал отец Василий.
— Может упомните, был ли он в ясном сознании? — задал следующий свой вопрос Александр Сергеич.
— Дык давно уж дело-то было, разве все упомнишь? — виновато развел руками отец Василий.
— Вы постарайтесь, батюшка, — Александр снова разгладил ладонями скатерть. — Ведь вдова Ведерникова может с детишками малыми на улице оказаться…
— Мне в купеческие тяжбы лезть не след, — тихо ответил отец Василий.
— Речь не о тяжбе, батюшка, — со всем возможным тактом и без нажима продолжил допытывать Александр Сергеевич. — Речь о правдивых словах о состоянии человека. Был ли он в тот день таков, чтобы разуметь значение подписи?
Отец Василий опустил взгляд.
— Правда, сударь, вещь хорошая. Только у каждого своя обязанность. Моя не подливать масла туда, где и так пылает, — тихо, очень тихо проговорил он.
Я понимал, что разговор никуда не ведет. В ответах отца Василия был не столько страх, сколько привычка жить так, чтобы сильные потом не вспоминали свое имя вслух. Александр снова вернулся к живописанию бедственного положения вдовы, но в этот момент в сенях раздались уверенные шаги, и дверь бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял плечистый мужик в хорошем армяке, явно не из церковных. Из таких, которые умеют стоять на чужом дворе так, будто делают одолжение одним своим присутствием.
— По здорову, батюшка! — сказал он, чуть коснувшись шапки. Наше присутствие он проигнорировал вовсе. — От Кузнецова.
Отец Василий тотчас торопливо вскочил. В комнате сразу стало теснее.
— Что там? — взгляд отца Василия на секунду метнулся к Александру.
— Ящик привезли, — пришлый мужик махнул рукой в сторону дворе. — Чай, сахар, свечи. И ещё на словах просили передать: у хозяина человек совсем плох. Если успеете, надо бы поспеть, пока он ещё в памяти, исповедать да причастить. А если не выйдет, пономаря после оставим Псалтирь читать.
Последняя фраза прозвучала буднично, но я за нее зацепился. У всех действий есть протокол, в том числе у церковных. Если в памяти — один расклад. Если в беспамятстве — другой.
— Скажи, не могу сейчас, — быстро ответил отец Василий и снова тревожно посмотрел на Александра. — Как освобожусь, поеду.
— Ты освобожайся быстрее, батюшка, — добавил мужик. — Дела уже совсем плохи, говорят, совсем на краю.
Говорил он вежливо и почтительно, вот только почтительность эта была скорее ширмой, прикрывающей уверенность, что священник поедет, куда ему указывают. А имя Кузнецова входило сюда очень уж хозяйским порядком.
— В сенях поставьте пока что, — тихо произнес отец Василий.
Мужик кивнул снисходительно, оглядел Александра, меня опять проигнорировал и скрылся.
Отец Василий сел обратно. По лицу у него прошло мгновенное неудобство человека, чью жизнь слишком явно поправляют чужой рукой.
Когда шаги в сенях стихли и хлопнула дверь, Александр открыл рот, чтобы снова заговорить, но я успел первым.
— Батюшка, а вот когда к такому тяжёлому больному зовут, как сейчас к Кузнецовым… — с любопытством начал я. — Что сперва делают?
Священник посмотрел на меня с недоумением.
— Сперва, сын мой, должно провести душеполезную беседу, помочь осознать свои грехи, примириться с богом и ближними, укрепиться в вере, — заговорил отец Василий, сочтя мой вопрос простой любознательностью. — Затем умирающему должно покаяться в грехах и испросить прощения. Затем следует совершить таинства евхаристии, причастив сына божьего телом господним. И соборование, когда надлежит семикратно помазать елеем… А после — прочесть положенные молитвы из «Канона на исход души».
— А ежели умирающий не в сознании? — спросил я.
— Ежели не в сознании и к покаянию не способен, то и причастие с соборованием проводить не след, — продолжил отец Василий. Голос его окреп, зазвучал уверенно. В этом вопросе он явно чувствовал свою экспертность. И вопрос звучал нескользко и безопасно. — Однако же если я точно знаю, что человек жил благочестивой церковной жизнью, то беру на себя смелость причастить, ежели он глотать способен.
— А молитвы отличаются? — спросил я.
— Ежели человек отходит без покаяния и причастия, то нам должно молиться о спасении его души, — тон священника стал почти назидательным. — Много молиться.
— В этом случае оставляют пономаря псалтырь читать, верно? — спросил я.
— Верно, сын мой, — кивнул отец Василий.
— Спасибо, батюшка, — сказал я и бросил на Александра почти торжествующий взгляд. Не то, чтобы я узнал истину, но первая доска через болото наконец-то переброшена. Вот только Александр Сергеич моего маневра не понял. И ответил на взгляд хмуро и недовольно. Ну да, пожалуй, со стороны это выглядело как мальчишеское любопытство. Услышал незнакомые слова, влез с расспросами.
Но главное я узнал — есть разница в церковном протоколе!
— Отец Василий, давайте вернемся к Ведерникову, — мягко сказал он.
— В каком состоянии вы его застали?
— В тяжелом, очень тяжелом, — вздохнул отец Василий.
— Попробуйте все же припомнить, свой визит последовательно, — терпеливо гнул свою вежливую линию Александр.
— Да нечего там вспоминать, — отец Василий сгорбился. — Пришел, прочитал положенное у постели. Пономарь потом на ночь остался, а я ушел.
Ни слова про исповедь, причастие и соборование. Конечно, это еще не доказательство, но уже не пустое место.
— И более ничего не можете вспомнить? — допытывался Александр.
— Более ничего не могу, — покачал головой отец Василий. Отвел взгляд и поднялся. — Довольно уже, все одно да потому у вас. Все я сказал, что должно. Пока я тут с вами беседы беседую, очередная душа может на тот свет непокаянной отправиться!
— Благодарю вас, батюшка, — Александр тоже поднялся. — Не смеем вас задерживать более…
Мы вышли в сени. У двери стоял открытый фанерный ящик из которого тянуло крепким ароматом чая. На печатных этикетках было написано «Первосборный чай».
И чуть ниже: «Торгово-промышленное товарищество 'Кузнецов и Ко».
И еще чуть ниже: «Преемник Алексея Губкина».
А поверх лежала связка белых толстых свечей, стянутых бечевкой.
Во дворе стоял давешний мужик, который проводил нас с Александром внимательным взглядом. Глаза спокойные, уверенные. Счетные. Ему даже не было интересно, кто мы и зачем приходили, настолько он был уверен в своей власти здесь.
На улице Александр Сергеич через несколько шагов посмурнел лицом. От благодушия даже следа не осталось.
— Пусто, — процедил он сквозь зубы.
— Вовсе нет, — возразил я.
— Да? — иронично хмыкнул Александр. — И что же мы там услышали? Лекцию по церковному протоколу? По существу-то священник юлил и вертелся, как карась на сковородке.
— Все так, — кивнул я. — Он сам рассказал нам порядок, который у Ведерникова соблюден не был.
— Объяснись, — нахмурился Александр.
— Ну вот смотрите, Александр Сергеевич, — начал я. — Когда человек в сознании, священник ведет с ним беседу, потом принимает исповедь, причащает, умасливает, и читает молитву, так?
— Ну, — прищурился Александр.
— А когда без сознания — значит покаяться не может, и за него на всю ночь оставляют молиться пономаря, — сказал я. — А когда вы спросили, что он делал у Ведерникова, то он сказал, что помолился и пономаря оставил. А про исповедь с причастием ни слова не сказал.
— Хм, а ведь и то верно, — задумался Александр. — Только это еще не доказательство.
— Но это может стать доказательством, — сказал я. — Если пономарь читал всю ночь у Ведерникова, то он это точно помнит. И вдова помнит, за что именно она платила.
— Осади, осади, Аркашка, — с довольным видом усмехнулся Александр. — Ты пока еще не в суде выступаешь.
По его лицу блуждала легкая улыбка. Он уже увидел, что это ход. И к нему вернулось не просто утреннее благодушие. В уме он явно прокручивал нашу будущую победу.