Часть 26

За последнее время я потеряла то, что всегда было моим неизменным спутником — надежду. Сама себя загнала даже не в рамки — в душный склеп, куда не проникали ни свет, ни воздух. И надежды тоже не осталось. Так было проще. Своего рода самообман, что всё идёт по нужному и единственно верному пути.

И вот теперь, когда сижу на постели, обхватив колени руками, понимаю, что в душе снова рождается надежда. На то, что даже после всего случившегося я имею право на маленький шанс быть с тем, кого люблю. И что он тоже до сих пор желает только меня.

Это так странно — снова чувствовать, что кровь бежит по венам, разнося какое-то чувство предвкушения, понуждая понять, что я жива.

— Мам! — кричу в сторону кухни, и мгновением позже на пороге появляется испуганная мать.

— Что случилось?

— Ты сказала, что Давид уезжать собирался. Куда — не знаешь?

— Не знаю. За границу. Жить.

— То есть, навсегда?

— Да, скорее всего. А что?

— Нет. Ничего. Спасибо.

Мама застывает в дверях, смотрит на меня — физически чувствую её взгляд, но сейчас мне не до разговоров, расспросов или обсуждений. Хватаюсь за это чувство внутри, как тот, кто слишком долго пробыл под водой, но смог оказаться на поверхности и теперь делает жадные вдохи. И больно в лёгких — и чувство эйфории под кожей.

— Я прогуляться пойду, — уведомляю маму, подскакивая с места и устремляясь из комнаты. В прихожей натягиваю первую попавшуюся обувь, хватаю куртку с вешалки и, даже не озаботившись тем, есть ли с собой телефон или ключи от квартиры, выбегаю в коридор.

После бесцельно проведённых минут, когда хожу туда и обратно по улице, понимаю, что совладать с желанием сделать прямо сейчас хоть что-то — нет сил. И когда сажусь в такси, чтобы ехать к даче Невского, чувствую себя уродливо-счастливой. Даже если у меня — лишь крохи воспоминаний. Но в них могу соприкоснуться с тем, что раньше было обыденным, и что приносило мне столько счастливых минут.

Это просто попытка оказаться в том месте из прошлого, где я была цельной и настоящей. Сколько всего произошло за эти несколько месяцев, что заставило меня стать другим человеком, но в глубине души жила всё та же Аля, которой я была когда-то.

И которой продолжала быть сейчас, как бы ни хотела солгать себе и заверить в обратном.

Только когда понимаю, что возле ворот дома не припаркована машина Давида, расплачиваюсь с таксистом, потому что хочу остаться здесь хотя бы на час. Прогуляться по саду с первыми ярко-жёлтыми пятнами листьев на земле, почувствовать себя вернувшейся в прошлое.

И одновременно с этим чувствую разочарование. Чего я желала, когда ехала сюда? Желала подспудно, боясь себе в этом признаться. Увидеть Невского. Не представляю, что сказала бы ему, смогла ли бы вообще выдавить из себя хоть слово. Захотел ли бы он сам хотя бы взглянуть на меня?

Толкаю дверцу ворот, и она поддаётся, открываясь. Свет в доме не горит, что снова придаёт смелости, но одновременно с этим порождает новую волну разочарования.

Я вхожу во двор не спеша, словно мне нужен повод в любой момент развернуться и сбежать. И сразу же меня охватывает сонм воспоминаний. О том, как совсем недавно Невский впервые сказал мне, что хочет. Как бежала от него и от себя, уже тогда зная, что эта попытка бесплодна. Как чувствовала себя нужной ему и пыталась показать Давиду, насколько он необходим мне.

— Аленький! — слышу окрик, когда присаживаюсь, чтобы поднять с земли багряный лист клёна. И так и замираю в этой позе, только слышу, как в висках неистово бьётся сердце.

Даже врать себе не стану, что придумала Невского и в этот раз. Он рядом, и словно не было этих бесконечных дней разлуки. Достаточно только было услышать это его «Аленький»…

— А почему… где твоя машина? — поднявшись, выдыхаю самое глупое, что в принципе можно было спросить в сложившихся обстоятельствах.

— Я на такси приехал.

Он стоит на верхней ступени крыльца, заложив руки в карманы джинсов. Такой бесконечно знакомый и до боли далёкий. Изменившийся за то время, что мы не виделись, но мой… только мой.

— А ты как здесь? — выдыхает он едва слышно, и я делаю то единственное, чего мне хочется — шаг к нему.

— А я… мне так сюда захотелось. Ты же не против?

— Не против.

Он следит за каждым моим шагом. За тем, как поднимаюсь на крыльцо, минуя первую ступеньку. И не двигается. Давид весь — словно замершая статуя. Позволяет рассмотреть его всего. На щеках Невского — многодневная щетина, под глазами — круги. И всё же, этот тот самый Давид, которого я знала все эти ничтожно короткие, но безгранично важные шесть лет.

— Ты одна? — уточняет он, когда я останавливаюсь напротив, бесцельно вертя в руках кленовый лист. И в этом вопросе мне чудится совсем иной подтекст, чем мог вкладывать в него Невский.

— Да. Я теперь одна, — отвечаю едва слышно, и это — словно спусковой крючок для того, что происходит следом.

Давид стирает расстояние между нами в один шаг. Обхватывает моё лицо ладонями, всматривается в глаза несколько бесконечных секунд. И столько в его взгляде всего… Та тьма, дьявольская, утягивающая в свой водоворот, в который я всегда летела словно бабочка в огонь.

— Ты не одна, Аленькая, — выдыхает в губы, и тут же сминает их яростным поцелуем. 1439f7c

И снова нет ничего. Только страсть, бегущая по венам со сверхзвуковой скоростью. Только голая жажда, когда не знаешь, как жил без этих прикосновений и поцелуев, без возможности дышать одним воздухом с человеком, от которого сходишь с ума.

Он берёт меня прямо на крыльце дома. Раздевает поспешно, едва ли не разрывая одежду. Едва ли не рыча от того, что делает, и что я сама — позволяю ему творить с собой. Это всё порождает во мне ощущение, что я вернулась туда, где и должна была быть всё это время.

Я жадно целую Дава в ответ. Не справляюсь с застёжкой ремня на его джинсах, и мне хочется грязно выругаться от потребности почувствовать Невского в себе прямо здесь и сейчас. Он сам высвобождает напряжённый член, врывается в меня и начинает иметь. Грубо, по-животному быстро, будто мы не любовью занимаемся, а сношаемся как два зверя.

Спиной чувствую шершавый камень, пальцами — кожу Дава, что кажется раскалённой. А всем своим естеством — его. Невского. Везде. Он за какие-то секунды заместил собой всё, что мне казалось нормальным. Окружил своим ароматом, своими прикосновениями, собой. И везде теперь только он.

Давид замедляет движения, но стоит мне требовательно всхлипнуть, одной рукой приподнимает меня выше, второй — ласкает клитор. Растирает его быстро, причиняя сладкую боль. И я испытываю острейшее, на грани с потребностью отстраниться, удовольствие. Я кончаю, с силой сжимая его собой. Едва сдерживаясь, чтобы не кричать. Он во мне — так глубоко, что чувствую Дава каждой клеточкой тела, и знаю — такое наслаждение мне может подарить только он.

Сам Невский доводит себя до оргазма несколькими ударами бёдер. Врывается в меня последний раз и с рыком кончает, прижимаясь ко мне лбом. Дышит надсадно, хрипло вбирая в себя прохладный воздух. А я так и цепляюсь за него и кажется, могу умереть, как только Невский меня покинет.

Это настолько цельно и правильно, что я чувствую себя абсолютно счастливой. И в момент, когда прижимаю Дава к себе, ничего не говоря, потому что слова не нужны, и ощущаю и его стальные объятия, что кажутся мне дьявольскими силками, в которые я пришла по собственной воле, я готова лгать себе, что теперь всё будет иначе.

Лгать, не понимая, что всё только усложнилось. И что впереди нас ждёт то, к чему мы оба пока не готовы.