Часть 28

Звонок в дверь раздаётся вечером следующего дня и становится для меня полной неожиданностью. Это может быть соседка, зашедшая за солью, или кто-то, кто ошибся квартирой. В общем, кто угодно… Но я нутром чувствую, кто за дверью.

— Аль, там Слава, — шепчет мама из прихожей, и у меня начинает неистово колотиться сердце. Она не спешит открывать, и это тоже говорит о многом. Боится? Глупости какие. Последнее, что я должна испытывать, находясь в собственном доме рядом с мамой — страх. Даже если мужчина, который снова и снова нажимает на кнопку звонка с такой силой, словно желает показать, что он не отступит, уже сделал то, чего я не должна была ему позволять.

— Я сама открою, — откликаюсь через несколько секунд.

— Уверена? Может, не нужно?

В голосе мамы тоже сквозит отчётливый страх. А так быть не должно. Мне просто нужно собраться с силами и разрубить этот гордиев узел, чтобы дальше жить счастливо, насколько это будет возможно.

— Мам… всё в порядке. Мы просто поговорим и всё.

Я криво улыбаюсь в бесплодной попытке заверить мать в том, что всё нормально. И на мгновение замираю — мне нужна передышка, краткая, как глоток воздуха, что делает утопающий, которого раз за разом накрывает пучиной воды. Прежде, чем открыть Славе дверь, просто берусь за замок и застываю. После чего быстро, словно от этого зависит всё, что случится в моей жизни дальше, распахиваю дверь перед мужем. Пока ещё мужем. Мне хочется заверить себя, что это ненадолго.

— Привет, — выдыхаю хрипло, когда вижу на пороге Славу, будто могла лицезреть кого-то другого.

— А! Жена моя, — произносит он, и мне от тона, которым произносит эти слова, становится нехорошо.

Он пьян — это вне сомнения. Снова. Даже боюсь предположить, чем может окончиться эта встреча. Но пытаюсь не дать Славе войти в квартиру, чему он не рад. Действует словно танк, идущий в атаку — теснит меня внутрь, что рождает в груди панику. Но боюсь я вовсе не за себя — за маму.

— Слав, я завтра домой вернусь, тогда и поговорим.

Понимаю, насколько нелепо и жалко звучит мой голос, больше похожий на лепет ребёнка. Всё становится таким… странным. Будто бы тусклым. Даже цвета окружающего мира теряют все краски, когда понимаю, что Слава, несмотря на все мои попытки его остановить, уже миновал прихожую, тесня меня в сторону кухни.

— Сегодня вернёшься, — цедит он, и рядом со мной появляется мама. На её лице такой испуг, что мне хочется сделать всё, что угодно, лишь бы она не испытывала таких чувств. Это я — виновница того, что происходит. Это мой муж, за которого я вышла замуж бог весть зачем, приехал сейчас качать свои права.

— Славик, Аля мне сегодня нужна, по хозяйству, — бормочет мама, и я впервые вижу её настолько растерянной. И понимаю это чувство на все сто. Я и сама уже не контролирую то, что со мной происходит.

На моём предплечье смыкаются пальцы Славы — железной хваткой, которая приносит только боль. Я снова в том самом кошмаре, что уже пережила, когда муж приехал пьяный домой ночью, только теперь в персональном ужасе рядом со мной — мой самый близкий человек.

— Аля приедет потом.

Он дёргает меня к себе с такой силой, что я едва не падаю, и когда вижу, что в свободной руке Славы мелькает лезвие ножа, мне становится окончательно нехорошо. К горлу подступает тошнота. Передо мной — ненормальный псих, место которому — совсем не среди здоровых людей.

— Не трогай её! — кричит мама, и пытается встать между мной и Славой, на что он пихает её с такой силой, что она отлетает к противоположной стене.

— Хватит!!! Слышишь, хватит! — кричу я, пока он волоком тащит меня к выходу из квартиры. Тапочки спадают в тот момент, когда запинаюсь на пороге. Оборачиваюсь, находя взглядом маму, которая поднимается, тяжело опираясь на стену, и очень надеюсь, что она не побежит следом.

Слава впихивает меня в машину — едва ли не босую, трясущуюся от озноба, что охватывает меня всю крупной дрожью. Напоследок припечатывает таким взглядом, по которому становится ясно — стоит мне только рыпнуться, и он за себя не отвечает. Я могла бы попытаться выбежать, добраться до двери в подъезд, понадеявшись на то, что мне удастся проникнуть в него без ключей… Но я не могу позволить себе такой роскоши. Если Слава поймает меня — будет ещё хуже. А если всё же смогу убежать босиком — буду болтаться по двору и прятаться от собственного мужа. Одна, без телефона, без понимания, что делать дальше.

— Что ты творишь? — выдавливаю из себя, когда Слава заводит мотор и срывает машину с места.

— Ты моя жена и должна быть рядом.

У него дикий взгляд. Мне даже не нужно смотреть в глаза Славы, чтобы это понять. Достаточно вглядеться в профиль мужа.

— Я и так была бы рядом, — говорю как можно спокойнее. — Просто съездила к маме.

— Больше никакой мамы.

Слава снимает одну руку с руля, чешет щёку — отрывисто, рваными движениями, оставляя на коже белые полосы от ногтей. И это страшно. Всё, что он делает, настолько страшно, что мне хочется вопить от ужаса.

— Что значит — никакой мамы?

— Значит, что ты под домашним арестом.

— Я — не твоя рабыня.

— До этого ею не была, но теперь всё будет иначе.

— Сволочь!

Я машинально кидаюсь к нему. Хватаюсь за руль, машина виляет в сторону с диким протяжным звуком, когда случайно нажимаю на клаксон. Слава отпихивает меня с такой силой, что я ударяюсь о стекло на пассажирской дверце, и некоторое время оглушённо моргаю. И только адреналин, проносящийся по венам с огромной скоростью, не даёт мне отключиться. (3303c)

— Ещё раз так сделаешь, я тебя грохну, сука, — цедит Слава, понуждая меня сжаться в комок на сидении. — А потом вернусь и убью твою блядскую мать. Поняла?

Он выплёвывает эти слова с такой бешеной злобой, что меня начинает тошнить. И я ему верю. Он действительно способен сделать всё то, о чём говорит. И я вполне бы могла сама почувствовать злость и высказать ему всё, что думаю о его словах относительно моей мамы. Если бы не одно «но». Я в безвыходной ситуации, выйти из которой могу только я сама. И в которой мне вряд ли кто-то сможет помочь. И даже если сейчас к горлу подкатывает тошнота, последнее, что могу себе позволить — сдаться.

Только я сама. Меня вряд ли кто-то вытащит из той задницы, в которой я очутилась. А это значит — мне нужна холодная голова в борьбе с тем больным уродом, заложницей которого я стала.