Часть 30

Мне не хватает сил даже не то, чтобы подняться. Наваливается апатия. Такая всеобъемлющая, что я в ней — словно в коконе. Слежу краем глаза за тем, как вошедший в квартиру муж разувается в прихожей, и отмечаю машинально, что наверняка он приехал, чтобы остаться. Но мне плевать. Тот предел, за которым я перестала чувствовать, перейден.

Слава проходит в квартиру, моет руки в ванной, будто не к своей запертой жене приехал, а поужинать в домашнем кругу. И меня снова начинает мутить. Это как постановка, актрисой в которой я невольно стала, и не сбежать, не спрятаться, не опустить занавес.

Когда подходит ко мне и садится на пол, испытываю слабое желание подняться и отойти, но понимаю, что это выше моих сил. Мы сидим рядом друг с другом, молчим, и меня снова начинает клонить в спасительный сон.

— Как тебе тут? — доносится до меня голос Славы, и я вскидываю голову. Оглядываюсь, а в глазах туман.

— Отвратительно.

Это слово произношу с трудом. Губы пересохли, а изо рта вырывается не голос, а хриплое карканье.

— Вот и мне так кажется.

— Зачем тогда ты меня здесь держишь?

Мне на мгновение кажется, что рядом со мной — нормальный человек, а не тот больной урод, который перекинул меня через колено и избил ремнём. Но верить в это не стоит — если бы Слава был нормальным, один мой вид поверг бы его в ступор.

— Хотел показать тебе, как бывает, — пожимает он плечами. — Я вот это место вообще ненавижу.

Я перевожу на него взгляд и вижу, как его передёргивает, словно от отвращения. И руки мужа, лежащие на согнутых коленях, начинают подрагивать. Оцепенение, в котором нахожусь, словно рукой снимает. Я вся подбираюсь, словно мне нужно совершить бросок. Впрочем, это бесполезно… Если только я не огрею Славу чем-то тяжёлым, не заберу ключи и не помчусь отсюда куда глаза глядят. Впрочем, это почти нереально сделать, а если предприму попытку и ничего не получится — меня уже ничто не спасёт.

— Почему ненавидишь? — поддерживаю я разговор, а сама медленно осматриваю кухню на предмет подходящего предмета.

— Я часто сидел здесь один.

Это признание настолько неожиданно, что я на мгновение замираю. И меняю положение тела на более удобное. В крови вскипает адреналин — или в этот раз или никогда.

— Зачем ты сидел здесь один?

— Не знаю. Это как в клетке, понимаешь? Как будто животное посадили в клетку, из которой невозможно выбраться.

— И ты решил меня посадить сюда же, как животное?

— Нет. Ты здесь только до того момента, когда всё осознаешь.

— Я осознала!

Выкрикиваю эти два слова раньше, чем успеваю понять, что именно произнесла. А если он интерпретирует это по-своему? Например, решит, что я признала свою вину? Или бог весть что ещё…

Слава смотрит на меня, хмуря брови, разглядывает так, будто видит впервые в жизни, и я облизываю пересохшие губы.

На столе напротив — графин с водой. Если сейчас удастся вскочить, схватить его и обрушить на голову Славе — можно считать, что я спасена. Только начинает казаться, что я не выдержу и упаду рядом, стоит только мне хоть немного пошевелиться. Мне чудится, будто муж может читать каждую мою мысль, и один Господь знает, чего мне стоит всё же остаться на месте и не броситься к графину. Не сейчас. Не в тот момент, когда Слава настолько увлечён созерцанием моего лица.

— Ты лжёшь мне, Аля, — шепчет он, и у меня кровь в венах стынет от его тона. — Ты мне снова лжёшь…

Я уже почти решаюсь на отчаянные меры. Стоит только Славе отвернуться с ужасной улыбкой, медленно отталкиваюсь от пола рукой, но не успеваю резко подняться на ноги, когда меня словно прошибает током. В дверь звонят.

Кричать сейчас бесполезно — я уже перепробовала все способы привлечь к себе внимание таким образом. А вот дать знать тому, кто пришёл, что я здесь, возможно. Только бы Слава открыл дверь. Только бы не решил сделать вид, что в квартире никого нет.

На его лице только на мгновение появляется растерянность, которая тут же сменяется удовлетворением. Он поднимается с пола, идёт к двери, и за каждым его движением я наблюдаю с такой жадностью, будто это единственная вещь, на которой стоит сконцентрироваться.

Слава распахивает дверь — мне видно это с того места, на котором сижу. Мне нужно кричать. Кто бы ни был там, по ту сторону, я обязана закричать и дать знать, что в опасности. Но все звуки исчезают, когда узнаю в пришедшей… Оксану.

Муж, похоже, ни капли не удивлён её визиту. И я теперь, пожалуй, тоже. Стоит только первой оторопи пройти, как в памяти вспышкой появляются слова Дава. Он ведь не раз говорил, что Оксана замешана в это по самую макушку. И вопреки здравому смыслу внутри появляется горечь, когда вижу воочию, что Невский был прав.

Я просто смотрю на свою некогда лучшую подругу и криво улыбаюсь. Я же за неё жизнь была готова отдать. Без вопросов, без нужды, без сомнений. Она и Дав — вот два человека, что были оплотом моего существования. И за это существование я цепляться была готова руками и ногами. Даже сейчас, когда уже давно поняла, во что превратились наши отношения, я ощущаю в груди неизбывные горечь и сожаление, что ничего уже нельзя исправить.

Оксана заходит в квартиру с видом, будто она здесь хозяйка, а на меня вновь наваливается усталость. Или апатия — уже не разобрать. И только воспоминания о Невском — то единственное, за что я хватаюсь, как за соломинку. Тону в том дерьме, что с нами со всеми случилось, и хватаюсь. Уже зная, что одна не выплыву.

Окс не запирает за собой дверь. Прикрывает её, оставляя крохотную щель, но не захлопывает, и стоит только Славе отвернуться, находит взглядом мои глаза и даёт понять, чтобы я вставала и перемещалась к двери.

Это так неожиданно, что я тупо сижу несколько драгоценных секунд, теряя их вместе с верой в то, что Оксана хочет мне помочь. Может, я себе нафантазировала всё? И взгляд этот её, в котором сквозит то, что настолько узнаваемо, будто передо мной снова та лучшая подруга из прошлого. И что помочь мне хочет. Потому что понимаю: если не она, то уже никто.

— Слав, а почему жена твоя на полу? — интересуется она словно бы невзначай. — Пусть уже поднимется.

— Она отдыхает.

Ни черта я не отдыхаю. И всё бы отдала за то, чтобы не только подняться, но и оказаться как можно дальше от этого места. И верить сейчас так хочется, что Оксана хочет мне помочь. Верить, вопреки здравому смыслу, который буквально вопит об обратном.

Слава подходит к столу, выдвигает ящик и с самым безмятежным видом начинает перебирать ножи, спрятанные внутри. И я решаюсь. Внутри, под кожей, по венам растекается осознание — или я поднимусь сейчас или так и останусь на этом полу. Не делая резких движений, действуя осторожно, я встаю на ноги, и только мне это удаётся, как Окс выкрикивает:

— Беги, Аленький!

Дальнейшее укладывается в какие-то доли секунды. Из последних сил мчусь к двери, хватаюсь за ручку и тяну её на себя. Она такая тяжёлая, будто бы неподъёмная. Чертыхаюсь сквозь крепко стиснутые зубы, когда мне кажется, что я не смогу с ней совладать, и когда это всё же удаётся сделать, оборачиваюсь на пороге. И вижу, как Слава делает какое-то неуловимое движение рукой, а Окс вздрагивает и сгибается, словно её ударяют кулаком в живот.

К чёрту всё! Плевать на Оксану, на ненужное желание попытаться ей помочь. Мне нужна только свобода, которую уже вдыхаю в лёгкие огромными порциями, стоит только пробежать к чёрной лестнице и устремиться вниз. Я бегу босиком, перепрыгивая ступени огромными шагами, едва не ломая ноги. И в голове только одна мысль: только бы Слава не побежал следом…