Часть 33

Невский остаётся ждать в машине, дав мне полчаса на разговор с Оксаной. А мне кажется, что мы сможем уложиться даже в десять минут, потому что при всей моей потребности знать всё, обсуждать нам особо нечего.

Когда поднимаюсь по лестнице на третий этаж и иду по безликому коридору, стены которого выкрашены в сероватый цвет, чувствую, как сердце снова разгоняет свой бег, хотя я была уверена, что успокоилась за то время, что занял путь сюда.

Стоя возле палаты Оксаны мысленно досчитываю до десяти и наконец толкаю перед собой дверь. Взглядом нахожу её сразу — Окс полулежит на кровати, глаза закрыты, дышит ровно и глубоко. Наверное, спит. И я не знаю, стоит ли её будить, чтобы получить то, что мне необходимо.

— Проходи, — говорит она неожиданно, так и не открывая глаз, и её голос похож на едва слышный шелест.

Я сомневаюсь ровно долю секунды, после чего закрываю за собой дверь, подхожу к её кровати и, взяв стул, сажусь рядом.

Сейчас Оксана мало походит на мою лучшую подругу. С лица стёрты все краски, губы бескровные, едва ли не серые. Она такая маленькая, словно уменьшилась наполовину, и несмотря на то, что я успела убедить себя, что не должна ничего испытывать, чувствую как в сердце начинает покалывать.

— Если бы ты не пришла, я бы сделала всё, чтобы тебя найти, — шепчет Окс, наконец распахивая глаза.

— Зря. Если бы я не хотела сама с тобой поговорить, у тебя бы вряд ли это получилось, — неожиданно даже для самой себя, расставляю я все точки над «i». — А здесь я из-за того, что мне нужно знать — почему? Почему ты всё это сделала?

Она молчит, только смотрит на меня, и мне начинает казаться, что Окс и не собирается отвечать. И что мои полчаса истекут, я просто поднимусь и выйду из этой палаты, чтобы уже сегодня ночью вновь увидеть тот кошмар, что стал моим неизменным спутником.

— Я не знаю. Точнее, знаю, но этому нет оправданий. Это как затмение какое-то… как аффект, когда делаешь что-то, но и ты — вроде не ты. Только у меня он что-то… затянулся.

— Хм, очень удобно списать всё на аффект.

— Нет, я не ищу способа что-то куда-то списать. И прощения не прошу, потому что знаю, что его не заслужила. Но я попыталась всё исправить, пусть не очень-то и получилось.

Оксана кривит губы в улыбке, которая делает её черты заострившимися. И в них столько явственно проступающей болезненности, что кажется, Окс испытывает неимоверные страдания.

— Расскажи мне всё. С самого начала, если ты в силах, конечно.

— Да. Я могу.

Окс сглатывает, тянется за стаканом воды, который передаю ей. Делает несколько жадных глотков, снова откидывается на подушки и закрывает глаза. И опять молчит, будто ей нужно собраться с силами.

— Я не знаю, почему ты не замечала, как на тебя всегда смотрел Невский. Это для меня всё было ясно с первых секунд, но я зачем-то влезла туда, где мне места не было. И за эти шесть лет, что мы были с ним вместе, его так и не нашлось. Он никогда моим не был. В его глазах всегда только ты была. А я влюбилась в него так, что хоть с крыши прыгай, если скажет «нет». А он не говорил. И я знала, что для него — всего лишь замена, и меня это удовлетворяло. Отчасти.

Он говорит торопливо, но складно, как будто давным-давно заготовила эту речь и вот теперь для неё нашлось время. Рассказывает обо всём, что случилось с самого начала, как они начали встречаться с Невским, как ей казалось, что она всё же сможет стать для него кем-то настолько важным, что он забудет обо всех остальных. И я бы могла испытывать в этот момент ревность, но я её не ощущаю. Только ту горечь, что уже чувствовала не раз, и что снова появляется оскоминой во рту.

— А после… я не знаю, что на меня нашло, правда… Но когда поняла, что Дав начал действовать, меня переклинило. Это случилось в ту ночь после выпускного, помнишь?

О, да. Я помню всё в подробностях. И как Невский начал «действовать», и как меня коробило от одной мысли, что всё изменилось. И как пыталась уберечь нашу дружбу, которая уже тогда сошла на нет, и виной этому были вовсе не чувства Дава или я. Всё было гораздо глубже и страшнее.

— Я не зря тебе на Славу указывала не раз. Видела, что он тоже по тебе тащится. Только у него другой повод был. Мы с ним как-то сошлись близко. Сначала пару раз поболтали на каких-то вечеринках, потом я поняла, что он ищет во мне поддержку и помощь, чтобы тебя завоевать. А когда он стал со мной откровенничать, я… Я это решила обернуть в свою пользу. — Окс вдруг приподнимается на локтях, подаётся ко мне, и с лица её сбегают все краски. Лицо становится похожим на восковую маску, черты искажаются от боли, но Оксана всё равно шепчет быстро и сбивчиво: — Я не знала, что всё так окончится, я тебе клянусь! Он говорил что-то о том, что не совсем обычный, что когда ему девочка какая-нибудь нравится, он едва ли не с ума сходит. Маньяком становится. Но я это не воспринимала за чистую монету. Думала, он тебя увлечёт, станет тем, с кем ты построишь семью.

Мне так тошно от этих слов и признаний, что едва сдерживаюсь, чтобы не вскочить и не сбежать. Но остаюсь, потому что слова Оксаны — они словно выстраивают в относительно понятную цепочку всё то, что со мной случилось. Что случилось с нами.

— Ты с ним спала? — задаю тот вопрос, от которого Оксана вздрагивает, закрывает глаза и отворачивается. И может уже не отвечать — всё ясно и так. Невский был прав — всё это лишь хитроумно выстроенный план, и пусть даже Окс не знала о том, что за личиной Славы скрывается самый настоящий маньяк, это ничего не меняет.

— Так, окей, это уже неважно, — заверяю её я. Теперь мне хочется только одного: выйти из этой палаты, сесть в машину Давида и уехать отсюда куда угодно. А потом — начать жизнь с чистого листа. Но есть ещё кое-что, о чём я хочу знать. — Скажи, как так вышло, что ты очутилась в той квартире?

— Слава меня туда позвал. Позвонил, сказал, что всё.

— Что — всё?

— Что больше не сможет сдерживаться.

— Даже не хочу знать, что он имел ввиду.

У меня по спине бегут табунами мурашки. Я уже понимаю, что именно подразумевалось под этим «всё». Паззл сложился окончательно. Вероятнее всего, у Славы всё не в порядке с головой, и порой родители его запирали в той самой квартире, куда он меня и притащил, чтобы спрятать и мучить. И ясным стало то, что именно ожидало меня там в качестве завершающего аккорда.

— А ты ему нужна была как зритель?

— Я не знаю. Но как только он мне позвонил, я поехала к нему, чтобы тебя вытащить оттуда. По дороге Дава набрала, всё рассказала.

— Понятно.

Проходит от силы несколько секунд и я поднимаюсь со стула. Оксана следит за каждым моим движением, и на её лице написано искреннее сожаление. Которое мне совсем не нужно. Это последний раз, когда мы с ней видимся. По крайней мере, мне хочется в это верить.

— Аль… я много дерьма тебе сделала. Подстраивала всякую хрень, но мне сейчас так стыдно за это, ты веришь?

Она снова приподнимается на локтях, видимо, понимает, что ещё немного, и у неё не останется шанса договорить. Просто будет некому сказать всё, что она желает.

— Верю, Оксан. Но сейчас всё.

Я отхожу к двери, и когда слышу короткое «Аля», сорвавшееся с губ Окс, словно последняя мольба, добавляю:

— Прощай. Я надеюсь, мы больше никогда с тобой не увидимся.

Это действительно конец. Нашей дружбе, тому, что было мне безумно дорого. Очень важному этапу моей жизни, который теперь остался позади. И как бы ни было горько сейчас, я знала — у меня впереди новая ступень, и рядом со мной будет Давид Невский, мужчина, которого я люблю и за которого готова отдать всё.

— О чём говорили? — словно бы невзначай интересуется Дав, когда мы отъезжаем от больницы на приличное расстояние. Слова произносит тоном, окрашенным нотками безразличия, и если бы я не знала Невского так хорошо, поверила бы в это показное равнодушие.

— Обо всём. И ни о чём сразу. Она просто рассказала мне свою версию событий.

— И? Эта версия тебя успокоила?

— Ты знаешь… да. Успокоила. Мне этого не хватало.

— Хорошо.

Мы останавливаемся на светофоре, и Невский смотрит в зеркало заднего вида, на приборную панель, на экран мобильного. Куда угодно, только не на меня.

— Эй…

Я тянусь к нему. Хочется почувствовать на губах его поцелуй и поверить в то, что Дав действительно со мной, а всё остальное — ерунда.

— Я просто безумно за тебя боюсь, понимаешь? — Невский обхватывает ладонью моё лицо, притягивает меня к себе и целует. Нам уже начинают сигналить те, кому мы перекрыли дорогу. — Боюсь тебя потерять.

— Ты меня не потеряешь, — заверяю его, хватая ртом воздух, словно мне не хватает кислорода. — И давай уже двигаться в сторону дома, пока нас не съели заживо.

У подъезда нас ждёт ещё один «сюрприз» — папа Славы собственной персоной. Он тоже теперь мало походит на того мужчину, которого я помню. Поседел, постарел и кажется меньше. Может, это потому, что и он, и Оксана больше не имеют для меня такого значения?

— Посиди в машине, я сам.

— Нет, мне ещё не хватало какого-нибудь мордобоя.

— Аленький, ты слишком плохо обо мне думаешь.

Вопреки полуприказу Невского, я тоже выхожу из машины. Давид встаёт так, чтобы я оказалась позади него. Будто боится, что отец Славы достанет нож и накинется на меня. А мне снова на память приходят слова мамы о том, что Невский не придёт в себя, пока мы не уедем. И сейчас сама испытываю то же самое.

— У нас сегодня не приёмный день, — мрачно оповещает он папу Славы, пока тот пытается поймать мой взгляд. — И завтра тоже. И через год.

— Давид… я приехал просить не топить моего сына.

Это звучит так нелепо и неожиданно, что я не сдерживаюсь — изо рта вырывается нервный смешок. А вот мужчины серьёзны.

— Ваш сын себя сам утопил. Но если он ещё раз окажется возле Альбины, я за себя не ручаюсь.

— Он не окажется. Я лично за этим прослежу. Я отправлю его в другую страну. Он больше сюда не вернётся.

— Нет уж, спасибо, мы сами планируем уехать, и гадать, не оказался ли ваш сыночек-псих возле нас снова — не хочется.

— Куда вы едете?

У Дава делается такое лицо, словно он готов своими руками запихнуть Славиного отца в машину и отправить ту в адскую бездну.

— Вы сейчас серьёзно? Может вам ещё точный адрес сказать? Только время нам тогда дайте, накроем стол, чтобы Славика вашего встретить.

Невский закрывает машину, берёт меня за руку и ведёт в сторону дома, и тут случается неожиданное — папа Славы бросается ко мне, хватает за плечо, разворачивает к себе и падает передо мной на колени. Вцепляется в одежду, бормочет что-то про то, чтобы мы помогли ему вытащить Славу из тюрьмы.

Давид отпихивает его в сторону, а я настолько растеряна, что даже звука из себя вымолвить не могу.

— Держитесь подальше и от Али, и от нас обоих, — цедит он, наклоняясь к отцу Славы. — И сыночка вашего на привязь посадите, если конечно вам всё же удастся ему срок уменьшить или вообще от него избавить. Потому что мне насрать будет — сяду я или нет, если будет стоять выбор грохнуть Славу или оставить в живых. Конечно, при условии, что он окажется в поле зрения.

— Вы ведь знали, что он болен?

Не знаю, зачем мне нужно уточнять очевидное, но вопрос сам срывается с губ.

— Знал… Но у него в последние годы не было таких приступов. Ты была для него попыткой начать нормальную жизнь. Он же так тебя любит.

— Хватит!

Невский ещё раз отпихивает отца Славы и прежде, чем увести меня в сторону дома, повторяет:

— Я предупредил. Запомните это, чтобы потом не было сюрпризов.

И только когда заходим в квартиру, где за нами закрывается дверь, Давид выпускает мою руку, которую всё это время сжимал с такой силой, что мне было больно, притягивает меня к себе и чеканит непререкаемым тоном:

— Завтра же отсюда сваливаем. Куда угодно.

И я с ним полностью согласна.