Бонус
Это был второй раз, когда мы с мужем и детьми приезжали в Питер. И, несмотря на то, что я чувствовала себя в безопасности, нет-нет, да и проскакивала тревога. Которую я тут же прогоняла прочь — не хватало ещё омрачать тот праздник, что должен был стать для мамы самым светлым.
— Ян! Перестань обрывать цветы! Да что ж такое, противный мальчишка! Дав, забери у меня Амелию, я уже устала…
Невский тут же оказывается рядом, одной рукой ловко забирает у меня дочь, второй — подхватывает хохочущего Яна, который секундой раньше занимался тем, что увлечённо обдёргивал установленную на входе в загородный ресторан арку, увитую белоснежными розами.
Я выдыхаю, хотя, надо сказать, волнение никуда не делось. Напротив — стало почти что нестерпимым. И вроде бы сама церемония позади, мама и её новоиспечённый муж уже дали друг другу обещания любить и в горе, и в радости, но меня всё равно лихорадит.
— Вы можете побыстрее? — окрикиваю официантов, которые только-только заканчивают расставлять бокалы на столах. — Молодые уже вот-вот приедут!
— Аленькая, если ты сейчас же не перестанешь нервничать, я сдам детей отцу и украду тебя вместо невесты.
— Это не смешная шутка Дав!
— А я и не шучу. Запру тебя где-нибудь вместе с собой и выйдем только по амнистии, когда веселье будет в разгаре.
— Напомни мне в следующий раз не выходить замуж за юриста.
— Аленький…
— Ну всё, всё. О! Приехали! Все берут лепестки и рис, срочно!
— Нет, я точно тебя запру.
За два месяца до этого
Я никогда не видела мать такой. Даже когда не стало отца, она старалась держаться, а сейчас… Неужели на неё так подействовал наш приезд в Питер? Первый за то время, что прошло с момента, когда мы с Давом покинули город. Мама после небольших раздумий всё же решила остаться дома, и как я её ни уговаривала, это решение было неизменным.
Она часто навещала нас в Испании, даже жила с нами пару месяцев, когда только родилась Амелия, но остаться навсегда не желала.
— Мам… что случилось? — в который раз спросила я, когда она переложила с места на место солонку, что делала не раз и не два за последние несколько минут.
— А?
Мама подняла на меня абсолютно пустой взгляд, и я поёжилась. Напрочь не понимала, что именно произошло, оттого становилось ещё страшнее.
— Что случилось? — повторила я, и на лице матери расползлась жуткая улыбка, превратившая его в восковую маску. — Ты не должна от меня утаивать, если, например, Слава снова был здесь. Или его отец. Скажи, это так?
— Нет.
Она замотала головой, снова взяла несчастную солонку и теперь определила её на окно. Да что же такое творится?
— Мамуль… Сядь, пожалуйста.
— Что?
— Пожалуйста, сядь.
Она устроилась на самом краешке кухонного дивана, и снова уставилась на меня невидящим взглядом. А я присела возле мамы на корточках, взяла её руки в свои и проговорила тихо и уверенно:
— Ты же знаешь, как я тебя люблю?
Мама кивнула, снова кривя губы в неестественной улыбке.
— И хочу, чтобы ты знала. Если у тебя что-то случилось, ты должна поделиться этим с нами. Со мной или Давидом. Мы тебе поможем. Потому что мы — семья.
Я говорила раздельно, чётко произнося каждое слово. А у самой внутри всё переворачивалось — так жутко становилось от мысли, что мама промолчит, а когда мы уедем, выяснятся какие-нибудь ужасные подробности. И уже ничего нельзя будет исправить.
— И потому что я очень хочу, чтобы ты была по-настоящему счастлива. Понимаешь?
Я часто задумывалась о том, как порой важно в такие моменты найти нужные слова. Порой — самые простые и безыскусные, но те, что способны стать катализатором. Вытащить на поверхность то, что наиболее важно. И похоже, я их нашла.
Лицо мамы вдруг искривилось, и она зарыдала. Закрылась от меня ладонями, а у самой по телу судороги одна за другой. И я растерялась. Вообще не понимала, что мне делать и что спрашивать.
— Аля… А-ля-я-я!
Мама только и делала, что рыдала, шепча моё имя, и мне, совсем как в детстве, тоже захотелось реветь при виде её слёз, бесплодно пытаясь разделить боль напополам, пусть я и не понимала её причины. Даже дети и Дав притихли в гостиной — ни привычного гомона, ни громко говорящих персонажей мультика, идущего по телевизору.
— Мамуль… ну? Ну что случилось-то?
— Плохо мне… плохо очень.
— Ты заболела? Расскажи, что тебя беспокоит? Дав врача может хорошего найти, у него связи. Ты анализы сдавала? Что за диагноз? — Я тараторила, понимая, что действительно нахожусь в состоянии ужаса. И вдруг свои страхи и тревоги показались такими незначительными, будто бы выдуманными.
— Нет… нет. Не заболела.
— Тогда что?
— Я… я влюби-илась…
И снова зарыдала.
А я застыла в ступоре. Хотелось вскочить и расхохотаться от внезапно нахлынувшего облегчения и в то же время — отругать маму за то, что она настолько меня напугала. Вместо этого же просто сидела, боясь пошевелиться и переваривала сказанное.
Это же было так… закономерно. Маме — ещё нет и пятидесяти. Возраст такой, когда вся жизнь ещё впереди. И стоит посвятить её себе — поколесить по миру, увлечься чем-то новым, влюбиться, в конце-концов. А она сидит в кухне и рыдает так, словно небеса рухнули на её плечи и она ничего не может с этим поделать.
— Мам, — осторожно позвала я, и когда она отняла руки от лица, уточнила: — Так, ты влюбилась, и? Он оказался не тем человеком?
Она посмотрела на меня так, словно я сказала самую большую глупость на свете, и на душе стало легче.
— Нет. Самым лучшим.
— Угу. Отлично. И почему ты нас не познакомишь?
И снова рыдания. Да что, чёрт бы всё побрал, происходит?
— Я… я ему отказала-а-а. Он мне предложение сделал, а я отказала. И теперь мне очень плохо.
— А отказала-то почему?
В кухне повисло молчание. Даже казалось, я слышу стук собственного сердца, которое колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди.
— Потому… что уже поздно. Мне уже пятьдесят скоро. Какие свадьбы, Аля-я-я?
Какая несусветная глупость! Мне снова хочется смеяться, только боюсь, что мама воспримет это по-своему. А ещё чувствую такое облегчение, будто с моих плеч разом сняли непосильную ношу.
Итак, мама влюбилась, но почему-то решила, что она недостойна быть счастливой, потому что ей уже за сорок. Нет, я могла бы её понять… наверное… Хотя, кому я вру? Я не могла её понять от слова «совсем».
— Как его зовут?
Поднявшись на ноги, я заходила по кухне туда-обратно, махнула высунувшемуся из гостиной Даву, который тут же скрылся в комнате.
— Ю-юра.
— Хорошо. И ты ему сказала, что не выйдешь за него замуж. А он?
— А он просто развернулся и ушёл.
Бывает. Не все мужчины готовы бросаться за любимой женщиной и умолять её не уходить. И это, в целом, нормально.
— А чем он занимается?
— Он военный. В отставке. Увлекается садоводством. А что?
— А где живёт?
— В Выборгском районе. В Осиновой роще. Там у него дача как раз. Мы туда ездили недавно.
Мама всхлипнула и прежде, чем она снова погрузилась в рыдания, я потребовала у неё непререкаемым тоном:
— Давай мне его адрес.
— Аленький, ты уверена, что мы правильно поступаем? — поинтересовался Давид, паркуя машину на узкой улице меж двух металлических заборов.
— Абсолютно. Просто иногда стоит… ну… немного помочь тем, кто по каким-то причинам боится своей судьбы.
— Хм…
— Ты со мной не согласен?
— Согласен-согласен. — Муж поднял руки вверх, словно бы сдавался, и я открыла дверь машины, выходя на улицу.
В воздухе разлился аромат жасмина и сирени. Чуть терпковатый и сладкий — его хотелось вдыхать полной грудью. И вообще то место, где мы с Давом оказались, навевало такое же умиротворение, как и наш с ним дом в Испании.
— А хорошо тут. Странно, почему она отказалась за него выйти. Жили бы себе за городом, классно же, — проговорила я, останавливаясь возле высокой калитки, но не решаясь нажать кнопку звонка.
— Как будто ты не понимаешь, — покачал головой Дав и всё же позвонил. — Твоя мама просто привыкла жертвовать своим счастьем в угоду другим людям.
— Но ведь это неправильно!
— Вот именно. Это неправильно.
От дальнейшей беседы нас избавил появившийся на пороге хозяин дома. Он распахнул перед нами калитку, и я застыла на месте, не зная, что сказать. Понимала только, почему мама выбрала именно его. Он внушал такое ощущение какой-то мужественности и внутренней силы, что это было физически ощутимым.
— Добрый день, — поздоровался с нами Юрий, а я поймала себя на том, что стою и нелепо открываю и закрываю рот. И ни слова не могу сказать.
— Добрый день, — пришёл мне на помощь Дав, пожимая протянутую руку. — Мы от Татьяны. Это её дочь Альбина, я — муж Али.
Юрию хватило доли секунды, чтобы понять, о ком речь, после чего он отступил, давая нам возможность пройти, и мне стало легче дышать. Значит, выгонять нас не собирались, что не могло не радовать.
Через два месяца
— Горь-ко! Горь-ко! — раздались крики гостей, после чего мама, уже не смущаясь, сама потянулась за поцелуем к новоиспечённому мужу.
Всё прошло как нельзя более гладко. Сначала простая, но красивая церемония в ЗАГСе, потом прогулка по городу, а следом — ресторан в Зеленогорске. Его украшали под моим чутким руководством, которое я умудрялась осуществлять даже будучи в другой стране.
— Аля, да угомонись ты уже! — рыкнул Невский, когда я снова принялась вертеться на стуле, чтобы понять, всё ли в порядке.
— Мне просто нужно…
— Тебе просто нужно успокоиться. Всё более чем отлично.
— Хорошо. Но торт…
— Я уверен, торт тоже привезут вовремя.
Выдохнув, я быстро закинула в себя порцию салата. Оказалось, что голодна так, будто вечность не ела. А всему виной нервы. Казалось, что в свадьбу мамы и Юрия я должна вложиться едва ли не больше, чем в свою собственную. Мне просто очень хотелось, чтобы мама была счастлива, даже мои собственные тревоги и страхи меркли перед этим желанием и становились призрачными.
— А пойдём потанцуем? — неожиданно предложил Давид, когда официант сменил блюда в третий раз.
— Сейчас?
— Да. Сейчас. Хоть это и праздник твоей мамы, я имею полное право на полчаса внимания моей жены.
Я огляделась, вновь составляя представление о том, есть во мне необходимость или нет. Мама и Юрий были увлечены друг другом, а гости — едой. Детям тоже было чем заняться — они пускали мыльные пузыри, сидя на полу в центре банкетного зала.
— Идём, — кивнула я, подавая руку Давиду.
Встав чуть в стороне от остальных, мы принялись покачиваться в такт ненавязчивой мелодии. Муж прижимал меня к себе — осторожно и бережно, как это делал всегда, когда мы танцевали, а я… я просто растворялась в его близости.
— Знаешь, я ведь тебя и заприметил, когда ты танцевала с каким-то хмырём, которому мне тут же захотелось выбить все зубы.
— Серьёзно? Я не помню вообще ничего из того дня, когда мы познакомились.
— Да? А вот это обидно. Я помню всё досконально.
— И я танцевала с другим, а ты в меня влюбился?
— Именно. Окончательно и бесповоротно, стоило только мне тебя увидеть.
— Какой ты лжец.
— Ни капли вранья, Аленький. Всё именно так и было.
Я рассмеялась, запрокинув голову, чем Невский и воспользовался, наклонившись и проведя губами по моей шее.
— Сейчас мы сбежим отсюда на полчаса. Может, даже на час, — шепнул он мне на ухо, и во взгляде Дава загорелся дьявольский огонь из самой Преисподней.
— Куда? — уточнила я, хотя, мне было категорически наплевать на это.
— На берег залива. Где ты наконец будешь только моей.
Небо уже потемнело, и сейчас напоминало иссиня-чёрный купол, по которому кто-то россыпью раскидал яркие звёзды. Тёплый августовский вечер был удивительно тёплым и ясным. А внутри — волшебное ощущение, что я безумно счастлива. Счастлива, как мать. Счастлива, как дочь. Счастлива, как жена мужчины, который идёт рядом со мной, переплетая наши пальцы, и который меня никогда и никуда не отпустит.
— Мы давно не занимались любовью на природе, — совершенно обыденным тоном сообщает мне Невский и вдруг делает то, что понуждает меня испуганно вскрикнуть. Подхватывает под попу и укладывает на песок.
— Дав, ты… я не знаю, как тебя назвать. Что ты творишь?
— Я просто хочу трахнуть свою жену. Разве это запрещено?
Он нависает надо мной на вытянутых руках, наклоняется и целует жадно. И всё исчезает. Нет никаких проблем, мыслей ни о чём и ни о ком ином. Есть только он и я, готовая ответить ему с той же страстью, что Дав испытывает ко мне.
Я стаскиваю с него пиджак, после — принимаюсь за рубашку. И всё это время мы целуемся, черпая друг в друге возможность делать каждый новый вдох.
После чего Давид отстраняется и шепчет отрывисто, прежде чем снова накинуться на мои губы в поцелуе:
— Ты любишь кайфовать, Аленькая?