Глава 6

Тишина, опустившаяся на «Лунный фамильяриум» после полуночи, была особого рода. Она не была пустой или мертвой. Она дышала. Глубоким, размеренным дыханием спящих существ: свистом крыльев сновидца-летуна в его гамаке, посапыванием старого барсука-травника в своем гнезде из папоротника, едва слышным жужжанием светлячков, заключенных в стеклянные шары для ночного освещения. Это была живая, насыщенная тишина храма, где каждый обитатель был погружен в свои тайные, звериные сны.

Лира сидела в своем потертом бархатном кресле у камина, где угли догорали, окрашивая комнату в багровые и оранжевые тона. Книга «Аномалии магического метаболизма у гибридных существ» лежала у нее на коленях раскрытой, но она уже давно не видела строк. Взгляд ее был прикован к корзинке у ее ног, где на мягкой подстилке из целебного мха лежал Пепелек.

После сегодняшней размолвки с Арвеном внутри нее бушевал ураган из противоречивых чувств. Обида, острая и колючая, сменялась досадой на саму себя. Зачем она дала волю раздражению? Зачем перешла на личности, упрекнув его в равнодушии? Она, всегда такая терпеливая с испуганными животными, сорвалась на испуганного человека? Существо? Ей было непонятно, кем именно он был, но его страх был осязаем, как запах дыма.

«Больше не потревожу». Эти слова звенели в ее ушах, холодные и окончательные, как приговор. И теперь, в этой глубокой ночной тишине, она чувствовала не облегчение, а нарастающую тревогу. Она осталась один на один с загадкой, которую не могла разгадать. И загадка эта тихо умирала у ее ног.

Она откинула тяжелый плед, встала и на цыпочках подошла к корзинке. Присела на корточки, вглядываясь в очертания крошечного тельца в полумраке. Он был так же неподвижен, как и днем. Его бока едва заметно поднимались и опускались. Она уже машинально протянула руку, чтобы проверить пульс у основания его шеи, как вдруг…

Мелькнуло.

Словно крошечная искра, пойманная краем глаза. Где-то в глубине корзинки.

Лира замерла, затаив дыхание. Прищурилась, стараясь не моргать. Неужели ей померещилось? Игра света от угасающих углей?

Нет. Вот оно снова. Слабый, едва различимый, но неоспоримый свет. Он исходил не снаружи, а изнутри. Из самого центра тельца котенка, из области, где у магических существ обычно располагается ядро — резервуар их врожденной силы. Свет был тусклым, призрачным, мерцающим, как свет далекой звезды, едва пробивающийся сквозь толщу облаков. Он не был однородным: он пульсировал, волнами, то почти исчезая, то становясь чуть ярче, отчего пепельная шерстка на мгновение приобретала странный, неземной оттенок — серебристо-золотистый, словно смесь лунного света и отсвета пламени.

Лира ощутила, как по спине пробежали мурашки. Это не было галлюцинацией. Это было чудо. Тихое, умирающее, но чудо.

— Его магия, — прошептала она, и ее голос прозвучал громко в абсолютной тишине. — Она жива. Она борется.

Осторожно, с благоговением археолога, обнаружившего хрупкий артефакт, она опустилась на колени на теплый ковер. Она не зажгла светильник, не сделала ни одного резкого движения, боясь спугнуть это хрупкое проявление. Она просто наблюдала, отдаваясь своему дару полностью. Она закрыла глаза, отключив обычное зрение, и «прислушалась» к нему всем своим внутренним существом, той частью души, что была настроена на частоты жизни.

И тогда она поняла. Это был не просто случайный свет. Это был сигнал. Голодный, отчаянный, бессознательный маяк. Его магическое ядро, запертое в непроницаемую скорлупу, инстинктивно, на самом глубинном уровне, искало резонанса. Оно кричало в пустоту, пытаясь найти созвучие, родственную энергию, которая могла бы стать ключом, отмычкой, питательной средой для того, чтобы пробить блокаду изнутри.

Лира углубилась в ощущение, пытаясь определить «вкус» этой потребности. Она перебирала в памяти знакомые спектры: мягкая, серебристая энергия лунных существ; спокойная, глубокая и земная сила лесных духов; игривая, изменчивая магия речных фейри; стабильная, прочная аура гномов-камнерезов.

Ничего не подходило.

Потребность Пепелька была иной. Более первичной. Более огненной. В ней чувствовался голод не просто к силе, а к силе определенного качества — чистой, неразбавленной, почти что первородной.

В ее сознании, тренированном годами изучения древних трактатов и работой с экзотическими существами, начали всплывать образы. Не яркие картинки, а скорее смутные ощущения, связанные с прочитанным:

Солнечный огонь, пожирающий и дающий жизнь. Не теплое летнее солнце, а ядро светила, безумная термоядерная мощь, заключенная в сердцевине солнечного камня — артефакта такой редкости и силы, что он существовал лишь в легендах.

Раскаленная лава, бьющаяся в жилах самого мира. Глубинный жар планеты, неоформленная мощь творения и разрушения.

И чешуя, холодная и горячая одновременно, отражающая закат. Глубокий вдох, от которого дрожит воздух и пахнет озоном после грозы, серой и пеплом древних гор. Драконья магия. Энергия существ, которые, согласно мифам, родились не в результате эволюции, а были выкованы или выпечены самой вселенной в эпоху ее юности.

Да. Вот оно. Котенку требовалась либо энергия, равная по чистоте и мощи ядру солнца (и где она, Лира Серебрянка, возьмет такую?), либо энергия дракона. Тепло его внутреннего пламени, вибрации его древней, неиспорченной временем и цивилизацией магии. Той самой магии, что ощущалась как дыхание иных эпох.

Лира открыла глаза. Свет в корзинке уже угас, поглощенный тьмой. Но образ его, пульсирующий и полный надежды, жгущий, как уголь, остался на ее сетчатке. И с этим образом пришло осознание, такое ясное и страшное, что у нее перехватило дыхание.

Дракон.

Арвен Скайлор.

Внезапно его поведение, вся эта гнетущая таинственность, обретало чудовищный, пугающий смысл. Он не просто нашел котенка «в лесу». Он нашел его у себя. На своей территории. В месте, где его собственная, драконья сущность, пусть и скрытая под человеческой личиной, была доминирующей силой. Возможно, именно близость Арвена, его аура, пропитанная древней силой, стала тем спусковым крючком, который заставил заглушенное ядро котенка подать этот слабый, инстинктивный сигнал бедствия. Или, что еще страшнее, котенок изначально был там не случайно. Может, его туда привело.

И она, Лира, в своем праведном гневе, прогнала его. Выставила за дверь. Нанесла оскорбление тому, кто, возможно, был единственным ключом к спасению.

«О, Великая Мать, хранительница всего живого… — мысленно простонала она, опуская лоб на прохладный край плетеной корзинки. Отчаяние, острое и леденящее, сжало ее горло. — Что я наделала?»

Но Лира Серебрянка не была той, кто поддавался панике надолго. Годы работы ветеринаром магических существ закалили ее. За отчаянием, как всегда, приходила холодная, ясная, профессиональная решимость. Она откинула голову, стиснула зубы и посмотрела на корзинку уже другим взглядом — взглядом стратега, оценивающего ресурсы на поле боя.

Котенок умирал. Не от ран, не от голода в обычном смысле, а от магического истощения, от невозможности подключиться к источнику, способному его пробудить. И единственный известный ей потенциальный источник находился в нескольких кварталах отсюда. Источник в образе высокомерного, невыносимого, скрытного… и безумно, до боли одинокого существа, которое, несмотря на все свои заявления, возвращалось. Каждый день. Чтобы молча постоять и посмотреть.

Она не могла позволить себе ждать утра. Не могла надеяться на то, что он, оскорбленный и окончательно решивший отгородиться, соблаговолит снова появиться на ее пороге. Каждая минута, каждый час могли стать для Пепелька последними. Его магия звала сейчас. И она должна была ответить.

Движения ее стали быстрыми, точными, лишенными суеты. Она встала и направилась в свою маленькую лабораторию. Сумка-аптечка всегда была наготове. Она дополнила ее: флаконы с концентрированными укрепляющими эликсирами (мало ли что); сверток с сушеными листьями пламецвета, способного временно усилить восприимчивость к огненной магии; маленький, но мощный амулет тепло- и холодоизоляции (для котенка). Затем, в главной комнате, она взяла самое мягкое, согретое у камина одеяльце из шерсти ласкового барана и бережно, с бесконечной осторожностью, завернула в него спящего котенка. Он был так легок, так хрупок. Она уложила сверток в небольшую плетеную корзинку-переноску с мягкими стенками и крышкой, оставив щель для воздуха. Он даже не шевельнулся.

Она накинула свой темный, практичный плащ с глубоким капюшоном, взяла в одну руку сумку, в другую — драгоценную корзинку, и вышла в ночь.

Холодный, предрассветный воздух ударил ей в лицо, заставив вздрогнуть. Улицы Междумирья в этот час принадлежали призракам и ночным стражам. Редкие магические фонари, питаемые сгустками захваченного света, отбрасывали на булыжник синеватые, неестественные лужицы. Тишина здесь была уже иной — пугающей, городской.

Куда идти? Арвен никогда не называл своего адреса. Но Лира вспомнила обрывок разговора с Эммой Броудс несколько недель назад. Та, смеясь, рассказывала о «своем самом таинственном клиенте», которого как-то видела выходящим из портала в самом глухом, заброшенном квартале города — у Старых Дуплистых Дубов. Там, где городские стены переходили в дикий, древний лес, а дома были больше похожи на заросшие плющом руины. Место, которое обходили стороной даже ночные гуляки.

Именно туда, навстречу слухам и тени дракона, и направилась Лира. Ее шаги отстукивали четкий, решительный ритм по спящему камню. В одной руке она несла сумку с инструментами своей профессии, в другой — корзинку, в которой тихо светилась, мерцая, как последняя искра в очаге, хрупкая надежда. Она не знала, что ждет ее в конце этого пути: спасение или окончательный, бесповоротный отказ, хлопнувшая дверь перед самым носом. Она не знала, способен ли Арвен на сострадание или его сердце действительно было высечено из ледника. Но выбора у нее не было. Ради своего пациента, ради этой крошечной жизни, доверенной ей судьбой, она была готова стучаться в самые неприступные врата. Даже если за этими вратами, в самом сердце древней тайны, обитал дракон.