Глава 18. Принц, паж, белый рыцарь и паладин

Джона Уна с трудом отыскала в подвале. Он был еще более обессилен, чем брат, видно было, что Корнелиус, жаждущий его силы, его дара, применял все способы, чтобы сломать мальчишку, да только без толку. На его бледном лбу так и оставалась черная печать техномага. Сам Джин, вконец измученный и обессилевший, спал на грязном полу, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Его, так же как и Гаррета, к стене приковывала не очень длинная цепь, которую Дерек легко снял.

Увидев брата в таком жалком состоянии — исхудавшего, в грязной изодранной одежде, — Уна расплакалась. Джон, услышав ее причитания, вздрогнул, просыпаясь. Его синие глаза, мутные от голода, с трудом открылись, пересохшие растрескавшиеся губы дрогнули, пытаясь улыбнуться, и он, приподнявшись на локтях, прошептал:

— Я не поддался, Уна… Он не смог меня сломать… А Гаррет где? Корнелиус и его мучил…

Джон… странное сочетание мягкости, страсти и силы. Он не мог не понять, кто является источником всех бед, постигших их семью, он смотрел в мертвые глаза брата. И все же ему было жаль его, Джон искренне беспокоился о нем.

— С Гарретом все хорошо, — рыдая, ответила Уна, утирая слезы. — Мы его освободили. Он с нами сейчас пойдет. И вернется совсем другим человеком… все будет как прежде!

— Как прежде не будет, — с трудом выдохнул Джон. — Отец… я отца похоронил под сиренью… Корнелиус разрешил… чтобы никто не видел…

Уна раскачивалась из стороны в сторону, зажав рот руками, чтоб никто не слышал ее крика, полного боли, и плакала. Казалось, весь мир для нее потонул в слезах.

Наверное, Джон думал, что видел очередной голодный сон, потому что на его исхудавшем лице отразилось изумление, когда Уна с плачем бросилась обнимать его, и он болезненно поморщился, когда ее руки обвили его шею.

— Осторожнее, — прошептал он. — Корнелиус мучил меня… вся спина горит…

— Бедный, бедный, — уже не сдерживаясь, кричала и плакала Уна, содрогаясь всем телом, прижимаясь к брату, к родному и дорогому ей человеку.

— Ничего, — шептал Джон, обнимая сестру тонкими руками, которые, казалось, светились от истощения, казались восково-прозрачными. — Мы увиделись напоследок… И все хорошо… Я ждал тебя, Уна… чтобы увидеться…

— Напоследок?! — взвизгнула Уна, отстраняя от себя брата. Тот, казалось, не дышал; глаза его закатились, тонкие веки, как прозрачная пленка, прикрыли их, и худые ладони соскользнули с плеч девушки. — Сделайте что-нибудь! Помогите! Спасите его! Демьен, твой отец обещал, что с моими братьями все будет хорошо! Сделай что-нибудь!

Джон, часто и неглубоко дыша, снова повалился на пол, словно куль с мукой, и Уна разразилась воплями и плачем, Дерек едва смог оттащить ее, бьющуюся в истерике, от обмякшего тела.

— Прочь, — рыкнул и Демьен, рванув рукав своего богатого платья. С треском на грязный холодный пол посыпались жемчужные пуговицы, расползся по швам батистовый рукав, и Демьен, зажмурившись, отвернув лицо, резанул по запястью острым осколком обсидиана из брони Аргента, завалявшимся у него в кармане.

— Живи, черт тебя подери! — рыкнул он, стремительно шагнув к Джону и приложив к его бледным губам свое кровоточащее запястье. — Живи, черт тебя дери!

Его юношеский голос сорвался, в нем послышалось отчаяние и слезы, словно тут, на грязном полу, кончался не чужой брат — его собственный, — и золотой королевский дар, который так быстро проникает до самого сердца, вместе с кровью принца пролился в пересохшие холодные губы, и дальше, дальше, по венам до самого сердца, в котором взорвался горячей вспышкой, подкинув тело Джона.

— Дыши! — выкрикнул Демьен, подхватив Джона, пачкая своей кровью его одежду. — Дыши!

«Дыши! — услышала в своей голове Уна голос Алого Короля, и у нее заломило в висках. — Дыши!»

Мир вокруг странно запульсировал, словно живое жадное существо, ощутившее запах крови, Уна услышала хищное, горячее, рокочущее дыхание, шумное, зловещее, и, с трудом справившись со страхом, поняла, что это ее собственное дыхание. Запах королевской крови будил в ней какую-то странную силу, и она почувствовала, как ее техноброня сильнее сжала ее тело, как плотная чешуя.

— Что за дар у вас в крови, — шепнула она, поражаясь преступности и прочности, кровожадности собственного голоса. — Что это?

— Дар жизни, — в ответ ей шепну Демьен. Его голос был таким же хриплым и опасным, как и ее, как и голоса всех хищных живых существ. — Дар силы природы, силы хищников и охотников… от него сердце чаще бьется и кровь горячее. Не бойся за своего брата. Он не умрет теперь.

Джон с хрипом втянул воздух, широко раскрыв окровавленный рот, и Демьен снова приложил к его губам свое запястье.

— Пей еще, — властно велел он. — Это укрепит тебя.

Джон, задыхаясь, прижимая бледные руки к груди, к сильно бьющемуся сердцу, глядя куда-то в небытие широко раскрытыми невидящими глазами, послушно сделал пару глотков королевской крови. На щеки его тотчас вернулась краска, словно утерянное здоровье возвращалось к нему с каждым вздохом, и Дерек, склонившись над ним, помучавшись порядком, снял с его лба печать.

Черная пластинка с легким щелчком упала на каменный пол, и Уна, наблюдая ее танец, ее подпрыгивания, слушая каменные щелчки, вдруг подумала: «Я сдержала слово, папа. Я сделала это — освободила братьев. Джон свободен. Гаррет будет свободен через некоторое время».

— Как хорошо-то, господи, — прошептал Джон, блаженно закрывая глаза и откинувшись на плечо поддерживающего его Демьена. — Невероятно хорошо. Спасибо…

— Ты свободен, Джон, — чуть охрипшим голосом произнес Дерек.

— Спасибо, Дерек, — ответил Джон, н открывая глаз, и Дерек поспешно отвернулся, скрывая подступившие слезы. — Я понял. Я все понял. Спасибо.

Все это время Гаррет стоял в конце коридора и тихо, беззвучно плакал, кусая пальцы, чтоб никто не услышал его рыданий. Раскаяние терзало его сердце, ведь никакими слезами не вернуть отца, но и облегчение — нечеловеческое, прекрасное и ослепительное, — тоже снизошло на него, потому что брат его, его вина и грех, страдавший из-за его глупого выбора, теперь был свободен и вне опасности. Дерек остался еще с Джоном — поддержать его и наставить, сказать какие-то ободряющие и утешительные слова, — а Демьен ухватил Уну за руку и потащил ее наверх, чтобы не видеть и не чувствовать чужих горя и боли.

— Что, доволен? — рыкнул он на Гаррета. — Вот что твое нытье сделало!

Гаррет смотрел на принца исподлобья злыми глазами, в которых плескалось ядовитое зеленое пламя.

— А можно мне тоже? — внезапно спросил он, и сначала ни Демьен, ни Уна не поняли, о чем он говорит. — Можно мне тоже твоего дара? — пояснил он, увидев непонимание в глазах принца.

— Что?.. — ошарашенно произнес Демьен. Гаррет принюхивался к запаху его крови жадно, словно к самому изысканному лакомству, его лицо странно и страшно искажалось, и Демьен даже отшатнулся от него в испуге.

— Твоего дара, — страшно и жадно блеснув глазами, повторил Гаррет. — Потом… когда Вседверь уничтожит меня. Убьет мой дар. Дай мне своего, принц. Я клянусь своим живым сердцем — я стану тебе послушным зверем, как собака или пони. Я такой; я рожден, чтобы служить. Я знаю, что заслужил наказания, и знаю, что недостоин прощения, но позволь просить милости. Но лучше стать зверем, но владеющим магией, чем оставаться человеком, но глухим и слепым.

— Хм, — произнес явно польщенный Демьен. — Интересная идея… что ж, вероятно, я дам тебе этот шанс. Но этот выбор мне поможет сделать Вседверь.

* * *

Несмотря на то, что Джон все еще был слаб, он вызвался лететь со всеми вместе ко Вседвери.

Судьба брата, хоть и преступного, хоть и глядящего на мир злыми затравленными глазами темного мага, не могла не волновать его. На запыленной, давно остывшей кухне Джон нашел черствый кусок хлеба, вяленное мясо и разделил пищу по-братски с Гарретом, чтобы подкрепить свои силы.

Гаррет молча принял еду; он ел так же жадно, как и Джон, и они, забравшись в Небесную Иглу, уселись рядом, бок о бок, тесно прижавшись, так, как привыкли — словно и не было бед и горя, разделивших их на черное и белое. Быстро расправившись с нехитрой едой, они задремали, уставшие и измученные, склонив головы друг к другу, и у Уны, наблюдающей эту нехитрую сцену, снова навернулись на глаза слезы. Ах, за что же их семье такая судьба? И что станет с Гарретом дальше? Может быть, он в последний раз обнимает свою семью человеческими руками? Вдруг потом кровь Демьена навсегда превратит его в безмолвного зверя?.. А она — она теперь навсегда принадлежит Королю, она его верная слуга, свою свободу и право выбора она отдала в обмен на возможность спасти братьев. Король ей эту возможность предоставил, и судьба честно выполнила эту часть контракта, скрепив его королевской кровью Демьена. Что будет? Что?..

Демьен на этот раз уселся вместе с Дереком — указывать путь, и в ночной темноте Уна увидела, что летят они над совсем незнакомыми местами, куда-то на север, мимо Радужных Скал, и дальше, дальше, в Каменные Земли.

«Ну, конечно, — думала Уна. — Куда же еще можно спрятать то, что не всем можно видеть, кроме как в зловещие Каменные Замки? Кто отважится туда сунуться? Только такие отчаянные дурачки, как мы».

На фоне черного неба и полной луны каменные шпили черного, как сажа, и блестящего, как окаменевшая чешуя древнего дракона, замка казались хищными пиками, пронзающими темные облака. Небесная Игла облетала его, Дерек и Демьен выискивали подходящую площадку, чтобы приземлиться, а Уна с благоговением и страхом рассматривала величественные башни со стрельчатыми узкими окнами, плотно лежащую черепицу, делающую крыши похожими на шипы на спине притаившегося чудовища, гладкие каменные стены замка, которые не разрушило даже время. Витражи в огромных окнах залов ярко сверкали в свете луны разноцветными темными стеклами, чистыми, прозрачными, словно даже вековая пыль боялась лечь на них.

— Туда! Туда! К вишне!

Демьен указал куда-то вперед, и Уна, наконец, рассмотрела, куда он правит — к огромным, высоким, до самых облаков, круглым башням, подобным четырем связанным столбам, стоящим тесно-тесно и соприкасающихся боками.

Выше плотных облаков, выше влажной мглы открылось чистое, полное звезд небо, и Уна, то и дело выглядывающая наружу, увидела крышу этих башен. Они были абсолютно плоскими — идеальная площадка для посадки, — в пространстве между ними поблескивало золотом, над которым, цепляясь корнями за трещины меж камней, склонялась цветущая розовым прекрасным цветом старая вишня с узловатым искривленным стволом. Там-то, над этими крышами, и стал снижать свой небесный экипаж Дерек, и братья, словно почуяв приближение суда и развязки, проснулись.

— Ну, — произнес Джон, стискивая руку Гаррета, — сейчас решится все.

— Да, — ответил Гаррет. — Не бойся за меня, брат. Что бы ни случилось, оно будет намного лучше, чем сейчас.

Небесная Игла коснулась крыши одной из башен. Дерек кинул поводья, соскочил с места кучера и по его приказу техноящер разобрался на пантеру и два вида брони — серебряную и золотую.

— Я бы посоветовал тебе не пантеру собирать, — по-суфлерски подсказал Демьен, спускаясь вслед за Дереком с места кучера, — а пику, да подлиннее и пострашнее.

— Там разберемся, — беспечно ответил Дерек, поглаживая черную голову технозверя.

— Что это за место? — спросила Уна, оглядываясь. Четыре огромных поля были расчерчены как шахматные доски, черно-белые огромные плиты мостили их, и казалось, тут затевается какая-то невиданная партия, на четыре небольшие армии.

— Когда-то, — зло процедил сквозь зубы Демьен, оглядывая тихие и пустые поля, — это было Место Истины. Его охраняла мудрая и великая волшебница. У нее были золотые весы, и на них она взвешивала не подношения, не дар, не подарки и не золото — она взвешивала помыслы людей и их искренние желания. То, что хранится в сердце. Самую суть человека. Но однажды она взяла подарок. Серебряную монету; всего одну. Вступила в сделку со своей совестью. Наверное, могла убедить себя, что это даже не взятка — так, сувенир. И качнула весы в сторону давшего эту монету. И тотчас Истина была сокрыта от нее. Чудо — Вседверь, — больше не открывается ей, и волшебница назначает жертвы, подарки, и их взвешивает на своих весах. Она умерла много лет назад, может, прошли века, но дух ее не может освободиться, потому что никто не желает занять ее место, да никто и не может, потому что Истину не видит. Она видела, но соблазнилась на серебро.

Все они, с известной осторожностью двинулись вперед, стараясь заглянуть под свисающие над золотом ветви.

— Мне кажется, неуверенно заметил Демьен, — там кто-то есть…

Договорить он не успел — прямо из прохладного и прозрачного воздуха перед ними материализовалась фигура, судя по всему женская, укутанная в длинный плащ.

— Здравствуй, прекрасный принц, — насмешливо произнесла она. — Я же говорила — придет день, и ты явишься, чтобы поклониться мне.

От злости у Демьена даже нервный тик случился, уголок его рта задергался, принц яростно зарычал, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не налететь на насмешницу с кулаками.

— Черта с два, — зло прошипел он, — не бывать тому, чтобы я поклонился тебе! Я пришел все исправить и взять силой то, что мне нужно! Ты — никто, Тельма, ты всего лишь тень, призрак, ты даже не та великая колдунья, какой была когда-то! Ты давно уже не соблюдаешь баланс добра и зла, ты просто делаешь то, что тебе велит тот, кто больше заплатит! Отвечай — что дал тебе мой отец? И чем я могу выкупить его дар?

Женщина пожала плечами:

— Твой отец… вот как… Я не могу сказать, — ответила она. — Я же делаю то, что велит тот, кто больше заплатит, а он заплатил щедро, очень щедро. Он велел мне молчать и не раскрывать его секрета.

— А сейчас, — громко выкрикнул Демьен, — ты берешь плату с Корнелиуса?

Женщина не ответила, лишь молча кивнула.

— И какова она? Что может сравниться с тем, что дал мой отец?

— Озеро, полное мертвого дара, — ответила женщина, отступив в сторону и жестом указывая на золотое сияние впереди. — Корнелиус приводит под вишню свои жертвы, пронзает им грудь и оставляет истекать кровью. Их дар наполняет озеро меж башен, оно почти до краев, но и этого пока недостаточно, чтобы перекрыть ту плату, что дал твой отец.

От негодования у Демьена даже лицо задергалось.

— Полное озеро дара?! — повторил он. В его голосе звучал такой неприкрытый ужас, такое омерзение, что странно было, как та, которую он называл Тельма, не рассыпалась на части под его огненным взглядом. — И ты просто смотришь, как они умирают, превращаются в ничто, рассыпаются в пыль с последним вздохом?! Да ты чудовище! Ты могла отказать! Ты же была человеком когда-то! Неужели ты забыла?!

— Я — всего лишь призрак, — словно издеваясь, повторила Тельма. — Никто. Что я могу? Я ведь больше даже не великая волшебница, какой была когда-то!

Но Демьен ее не слушал. Грубо толкнув ее плечом, он прошел мимо, к вишне, чей розовый цвет устилал каменный шахматный пол, и Тельма проводила его долгим задумчивым взглядом.

Под вишней, к корявому стволу, была привязана черноволосая девушка. Ее тонкие руки были подняты вверх, стянуты грубой веревкой, голова бессильно упала на грудь, волосы скрывали лицо. Одета девушка была достаточно хорошо, в красивое платье. Уна, единственная последовавшая за Демьеном, про себя отметила, как красиво и ладно сидит на ее тонком теле расшитый бусинками корсаж, какие яркие ленты украшают рукава, какие тонкие кружева прикрывают еле вздымающуюся грудь.

И среди этих лент и вышитых цветов, пронзив несчастную, торчал сияющий голубой клинок — нож некромага, — по которому по капле сочился, печально позванивая, как хрустальный колокольчик, золотой дар, капая на камни под вишней и стекая в озеро. Девушка чуть слышно стонала, ее маленькие розовые пальчики шевелились, она двигала руками, чтобы хоть как-то восстановить в них кровообращение и унять свои муки, но все было тщетно.

От этого зрелища Демьен едва не взвыл. Угодливая память подкинула ему воспоминание о том, что недавно он заносил над грудью девушки точно такой же нож, желая пустить ее золотой дар, но он не знал, не понимал, что будет так страшно и грязно.

Рядом с несчастной стояли те самые золотые весы — на одной чашечке, словно символ принесенной жертвы, лежала горка золотого дара, а другая была загадочно пуста. И все же она была тяжелее и перевешивала.

Что же отдал, чем заплатил Алый Король?..

— Ну же, ну! — Демьен опустился перед девушкой на колени, его пальцы осторожно легли на рукоять призрачного ножа и он рывком вытащил его из девичьей груди. Девушка коротко вскрикнула, рванувшись, и призрачный нож отправился в озеро, под сыпучий золотой песок. — Потерпи, сейчас я отвяжу тебя.

Он отвел волосы от ее хорошенького бледного личика и принялся терзать узлы веревки, которыми были стянуты нежные ручки незнакомки. Уна покраснела, заметив, что в прорехе в одежде девушки отлично видна грудь — и Демьен с интересом посматривает туда, бесстыдник, несмотря на волнение, злость и страх, одолевающие его.

— Спасибо, — прошептала меж тем прелестница. Сил, чтобы плакать, у нее не было, ее освобожденные руки упали вдоль ее тела, словно срезанные стебли травы, и Демьен аккуратно подхватил ее на руки, поднял с холодного пола. — Кто… кто вы? Кого мне благодарить за свое спасение?

— Ты, наверное, читала в детстве сказки, — ответил Демьен, улыбнувшись, и Уна отметила, что улыбка у принца просто ослепительна и точь-в-точь напоминает улыбку Алого Короля — то же колдовское обаяние, те же ямочки на щеках. — И мечтала о принце, который придет и спасет тебя от злого чудовища. Вот я и пришел. А это мой паж, — он кивнул на Уну, молча наблюдающую эту сцену. — Помогает мне в приключениях и странствиях.

У незнакомки не было сил даже для того, чтобы оценить его шутку, но она попыталась улыбнуться.

— В сказке, — прошептала она, — ничего не было написано о том, как это страшно и больно…

— В сказках вообще много лжи, — ответил Демьен мягко.

Меж тем Гаррет, никем не сдерживаемый, развязной походкой направился к озеру. Остановившись на берегу, он поколупал носком башмака мертвый уже не звенящий золотой песок, наклонился, зачерпнув его ладонью, растер меж пальцев.

— Я, конечно, всего лишь ученик некромага, — произнес он небрежно, — но, сдается мне, это чучело в балахоне врет тебе, Алый Принц. Это не может быть даром ей; это принадлежит некромагу, Корнелиусу. Или он ее обманул, или она врет нам, но этот дар он собирает для себя.

— Что?! — удивился Демьен, обернувшись к Гаррету.

— Так ты действительно принц?! — удивилась спасенная.

— Конечно, — подтвердил с улыбкой Демьен. — Все по-настоящему.

Гаррет набрал полные ладони чужого дара и шагнул к Демьену, предлагая ему как следует рассмотреть искрящиеся крупинки.

— Ну, смотри же, — настойчиво повторил он. — Он же мертвый, этот дар. Совсем. Он может дать только мертвую силу — понимаешь, к чему я клоню?

— Нет, — ответил Демьен.

— Да сожрет Корнелиус весь дар, и станет очень-очень сильным, — прямо ответил Гаррет, ссыпая золотые крупинки меж пальцев. — Ей, — юный некромаг кивнул на Тельму, — этот дар не поможет ни жизнь вернуть, ни обелиться за свою жадность… да и просто ничем не поможет.

— Та-ак, значит, — протянул Демьен зловеще. — Значит, вот как он рассчитывает стать Драконом… Ха-ха! Я-то думал, мне придется себе глотку перерезать, чтобы не допустить этого, а надо всего-то отнять у него все это накопленное богатство, эту силу, которую он умертвил. А ты, стало быть, стережешь его да, колдунья?

— Вовсе нет, — отозвалась Тельма. — Ты же подошел к нему. Делай что хочешь, я мешать не стану.

— Даже так?

Демьен усадил девушку подальше от страшного дерева, под которым она провела самые жуткие часы в своей жизни, и сам подошел к озеру. Глаза его сияли, в них отражалось золото.

— Спустить мы его можем?

— Куда? И как? Оно глубокое, — ответила волшебница равнодушно. — До самого основания башни.

— Что?! С башню высотой? — поразился Демьен. — Жизни этих людей и были даром Корнелии, чтобы из ничего получить не рожденного сына, Корнелиуса? Этим она купила себе возможность заполучить Короля Драконов? И сколько же людей замучили на твоих глазах, Тельма?

— Много, — тихо, как эхо в лесной ложбинке, ответила Тельма. — Очень много. Знаешь, каково это — смотреть, как они страдают и плачут, как он медленно умирают, и ничего не мочь сделать?

— И что, — Демьен зло и весло оскалился, — стоит серебряный этих мук?

— Наказание чрезмерно, — ответила Тельма. — Я не заслужила этого.

— Наверное, тот, чью просьбу ты предала за эту никчемную серебряшку, так не думает, — веско заметил Демьен и отвернулся от поникшей волшебницы. — Уна, иди сюда. Можешь ты сжечь это все?

Уна нерешительно шагнула к озеру.

— Но оно слишком большое, — нерешительно сказала она. — Может, часть?

— Нет, — покачал головой Демьен. — Сжечь надо все!

— Я могу сожрать часть, — предложил Гаррет. — Пока мой дар опечатан, я им воспользоваться не смогу. А вот присвоить себе чужое, — Гаррет нехорошо засмеялся, — это запросто. Это первое, чему учат некромаги — брать чужое.

— Ох и хитер ты, — с неприязнью ответил Демьен. — А как я могу быть уверен, что ты не передумаешь пройти во Вседверь и оставить там все то, что сейчас возьмешь?

— Конечно хитер, — довольно ответил Гаррет, щуря зеленые колдовские глаза. — Знаешь… я, конечно, негодяй и трус, наверное даже подлец, но не такой, как Корнелиус. Не такой. Я не лжец. Я обещал ему служить верой и правдой, а он обещал мне то, чего мне в жизни недоставало — любовь отца и его уважение. Он обманул; я отдал ему самое дорогое, что у меня было — жизнь мою и дар, умоляя о такой малости — всего лишь о ласковом взгляде, об ободряющем слове, о поддержке. Ничего больше не надо было; только это. Но и этого не получил. Он отравил мою кровь мертвой магией, навсегда лишив возможности вернуться обратно, все изменить, и обманул. Как ты думаешь, хочу ли я ему отомстить? Хочу ли я у него отнять то, к чему он стремится более всего? Конечно, да. Ты можешь даже не снимать с меня печать. Пусть она остается. Пусть я навсегда останусь слеп и глух, как сейчас, и полон дара, которым никто и никогда не сможет воспользоваться. И пусть он живет и страдает каждый раз, слыша, как растворяются в небытие капли его сокровища, его надежд.

— Некромагам свойственно чувство справедливости? — насмешливо произнес Демьен. — И совесть у них есть?

— Да, как ни странно, — в тон ему ответил Гаррет. — Свойственно. А совесть есть у меня. Еще осталась.

С минуту они стояли друг напротив друга, глядя друг другу в глаза, изучая, словно желая проникнуть мыслью глубоко, дальше прозрачности глаз, в самую душу, в потаенное, в самую суть друг друга.

— Дерек, — позвал Демьен, все так же глядя в глаза юного некромага. — А ну-ка, сними с него печать.

— Что, простите? — настороженно отозвался Дерек. — Ваше Высочество?..

— Ты же расслышал, — так же небрежно ответил Демьен. — Печать долой. И пусть он сожрет весь этот мертвый дар.

— Ваше Высочество! — воскликнул потрясенный Дерек. — Но с такой чудовищной силой мы не справимся! Это же сотни людей!..

— Вот пусть он и помнит, что это сотни людей, — ответил Демьен, так же неотрывно глядя на Гаррета. — Посмотрим. Есть ли у его совесть, и может ли желание справедливости пересилить желание стать самым могущественным?

— Это опасно! — выкрикнул Дерек, волнуясь. — Это может стоить вам жизни!

— Есть вещи, — отчеканил Демьен, — которые могут быть дороже жизни. Снимай печать.

Дерек нерешительно подошел к Гаррету, и Демьен прикрикнул:

— Ну же! Я приказываю!

Тельма чуть заметно улыбнулась, спрятав лицо в тени капюшона.

— Ты говоришь совсем как твой отец, — произнесла она мечтательно. Демьен высокомерно глянул на нее, его чувственные губы крепко сжались, почти превратившись в бледную полоску.

— Оставь при себе свои восторги Его Величеством, — ответил он. — Снимай, Дерек.

Через несколько минут печать Гаррета осталась в руке Дерека, и тот отступил от освобожденного некромага, настороженно сверкая глазами.

— Ну, что же ты ждешь, — произнес Демьен, рассматривая освобожденного некромага. — Иди. Сожри его.

— Сколько? — поинтересовался Гаррет, дерзко сощурившись.

— Весь, — так же дерзко ответил Демьен. — Столько, сколько влезет.

— Хорошо, — просто ответил Гаррет и нырнул в сверкающее озеро.

— Теперь ты, — Демьен обернулся к Тельме. — Где Вседверь? Я хочу заколотить ее, закрыть и запечатать, чтобы Корнелиус никогда больше не являлся на свет.

Но Тельма не ответила. Подняв голову, она прислушивалась к чему-то, неслышимому уху простого смертного, и на губах ее заиграла поистине адская усмешка.

— Ты спрашивал, где Вседверь, — сказала она зловеще. — Вот сейчас ты узнаешь.

Словно солнце взошло над плоскими крышами зловещих башен — так стало ярко.

Из ничего, из пустоты над крышей одной из башен открылась дверь, словно кто-то из темноты ножом вырезал кусок как вырезают его из цельного полотнища ткани. В абсолютной, какой-то мертвой зловещей тишине Уна услышала, как заскрипели песчинки, принесенные сюда ветром невесть откуда, под сапогом, наступившим на каменные плиты, и длинный плащ замел следы того, кто вышел из солнечного светлого проема.

— Вы думали, что сможете так просто остановить меня и украсть мой дар, — прошипел Корнелиус. Слепящий свет бил в глаза, Уна отворачивалась, закрывалась от него ладонью, но не узнать темного мага она не могла. Это его светлые золотые волосы бились на ветру, прилетевшему из небытия вслед за рожденным заново Корнелиусом, это его роскошная одежда из шелков и бархата поблескивала шитьем, это его красивые тонкие черты угадывались в божественном свечении.

— Один раз мы уничтожили тебя, — дерзко выкрикнул Демьен. — Убьем и еще раз! Видит бог, я не хотел быть принцем. Никогда. Но если выбирать меж нас двоих, то лучше им буду я, чем ты. Так что тебе лучше обратно войти в эту дверь и закрыть ее изнутри.

— Один раз, — задумчиво повторил Корнелиус. Солнечный ветер пузырем надувал его плащ, трепал волосы, окружая его голову сияющим ореолом. Он был так красив и романтичен, что на миг Уна залюбовалась им, тонкостью его черт, смелостью его взгляда. — А тысячу?

Он неспешно прошел вперед, и из света вслед за ним вынырнул еще один человек — точная копия его самого, — с таким же спокойным и прекрасным, светлым лицом. Еще и еще; десяток. Сотня.

Корнелиус неспешно шагал по шахматным полям, и вслед за ним шла его армия — его копии, много. Одинаковые на лицо, одинаково одетые, шагающие и двигающиеся одинаково, словно отражения в бесчисленных зеркалах. Казалось, им не будет конца; когда дверь закрылась и исчезла в ночной черноте Корнелиус во главе своей армии двойников уверенно и спокойно встал напротив Демьена.

— Ну, принц, — насмешливо произнес он, заложив руки за пояс, широко расставив ноги, стоя уверенно, ровно, спокойно против взъерошенного Демьена. — Что теперь скажешь? Сможешь убить меня тысячу раз, чтобы стать принцем?

— Я очень постараюсь, — прорычал Демьен, сурово глядя исподлобья. В его руке разгорался, наливаясь силой и обретая реальные очертания, его энергетический лук.

— А ты дерзкий и смелый, — заметил Корнелиус. — Ты нравишься мне. Мне нужны такие союзники. Идем со мной, и я дам тебе высокое место подле себя.

— Что?! — Демьен расхохотался во всю глотку. От нахлынувшего на него азарта, предвкушения драки его лицо раскраснелось. — Ты? Мне? Место?! Пока что принц — я, и короны с меня ты не снял! Так что места подле себя раздавать рановато. Да и вокруг тебя, — Демьен насмешливо оглядел воинство Корнелиуса, — никого нет. Ты одинок. А вокруг меня настоящие люди. Со мной настоящие люди. Меня поддерживают настоящие люди, а не искусственные болваны, — от этих слова красивое лицо Корнелиуса исказила мучительная судорога, он оскалился злобно. — Поэтому мне место рядом с тобой не надо!

При его словах рядом с ним, по левую и правую сторону, встали Уна и Джон, маленький паж в шелковых башмачках и юный маг в изорванной грязной одежде. Пальцы обох уже искрились, полыхали алым отблеском рождающегося огня, и Корнелиус невольно отшатнулся, встретившись взглядом с измученным, истощенным мальчишкой.

— Да знаем мы, — произнес Джон зловеще, — чего стоят твои сладкие обещания и красивые слова. И чем ты платишь доверившимся тебе людям мы тоже знаем.

Демьен поднял свой лук, натянул тетиву, и зловеще нацелил сверкающую стрелу в дергающееся от злости лицо некромага.

— Подойди, попробуй, — процедил Демьен.

Вмиг прекрасное спокойствие слетело с Корнелиуса как дешевая бумажная маска, его затрясло от черной злобы, и он закричал — нет, заверещал тонким, ломающимся истеричным голосом, маша рукой, посылая свои несметные орды вперед себя, на три маленькие фигурки, словно желая, чтоб его двойники затоптали их, стерли их собой, уничтожили:

— Убейте их! Убейте их!!

Словно бесчисленные полчища крыс, сплошной серой массой обтекая своего предводителя, ринулись магические двойники вперед, и тотчас же наткнулись на огненный вихрь, который в куски разрывал их ненастоящие тела, превращая их в обрывки, в пепел, в опаленные лоскуты, тлеющие на лету. Стрелы Демьена пронзали по три-четыре двойника сразу, превращая их в корежащиеся, как горящие листы бумаги, стопки.

Но самым опасным в этой невиданной мясорубке оказался Дерек. Словно огромная птица с черными крыльями перелетел он через головы дерущихся магов и обрушился прямо в гущу двойников, разрубая их тела острыми, как бритва, крыльями. Крутясь юлой, он рубил всех вокруг себя, добираясь до предводителя-некромага, одержимо и кроваво. Казалось, юный техномаг горит желание вцепиться в горло Корнелиусу, и даже израненный не разожмет своих пальцев ин упустит свою жертву. И Корнелиус, увидев эту одержимость, дрогнул. Шаг, еще шаг назад — он, положив руку на эфес своего меча, отступал, уходил от страшной рубки, стараясь затеряться за телами своих двойников.

Но Дерек словно не видел их; он безошибочно находил в толпе побледневшее лицо и следовал за ним, прорубая себе путь своими страшными черными крыльями.

Уна чувствовала, как остывают ее пальцы, как с каждым разом все труднее и труднее разжечь в ладони огонь, и видела, как все ближе подступают враги. Последний огненный шар даже не смог сбить с ног наступающего, лишь опалил его одежду и обжег живот, кожа на котором вздулась пузырями. От страха и ярости Уна закричала, словно безумная, ухватила свой орден, превращая его золотой меч, и ринулась вперед, но ее удар встретили сразу с десяток черных клинков, и магические двойники, удержав ее первый выпад, откинули ее назад, переступая зловеще через стену пламени и останки павших.

Иссякли силы и у Джон с Демьеном, и магам оставалось только пятиться, лихорадочно размышляя над тем, как же найти выход в этой ситуации. Но его не было, не было выхода! И смерть была все ближе, как вдруг…

От тяжкого удара под ногами их содрогнулся пол, Уна едва не упала, с трудом удержалась на ногах.

Наступающие вдруг остановились, задрав головы к нему и раскрыв рты, словно увидели нечто такое, чего и вообразить было сложно. Даже рубящийся Дерек вдруг оказался на совершенно чистом месте, словно все нападающие отпрянули от него, напугавшись зрелища больше, чем его разящих вороновых крыльев.

— Пресвятые небеса, — прошептал Демьен, обернувшись назад и раскрывая от изумления рот ничем не хуже двойников Корнелиуса.

Из колодца с мертвым даром, который теперь был наверняка пуст, зловеще раскачиваясь, едва не до самой луны поднималось толстое огромное тело змея, настолько нереального и страшного, что от одного вида его можно было помереть от страха.

На его чудовищной, огромной плоской голове горели ненавистью зеленые дикие глаза, зловеще поднимался кожистый острый гребень. Змей яростно шипел, разевая зубастую жаркую пасть, и кольца его бесконечного тела, выползая из колодца, наползали на армию Корнелиуса и безжалостно давили его двойников. Змей, долбанув еще раз хвостом, приплющив добрую дюжину человек, и его голова с разинутой пастью метнулась к армии Корнелиуса.

— Ненавижу! — шипел змей, клацая зубами. — Ненавижу…

С яростью ухватил он одного двойника и пожрал его, пронзая острыми зубами и заглатывая куски мяса. Смотреть на это было жутко.

Впрочем, то, что издали казалось мясом, на деле тоже обращалось в пустотелые чучела. Тела двойников Корнелиуса, пронзенные зубами змея, сначала вздувались, словно сжатые с силой воздушные шары, а затем взрывались, оставляя после себя лишь оседающий тонкий пепел и сажу, словно после истлевшей бумаги.

Змей уничтожал неживых двойников десятками, и нападали она ни него десятками — яростные, ведомые в бой волей впавшего в истерику Корнелиуса.

— Ты сожрал мой дар! — тонко визжал некромаг. — Весь мой дар!

От злости у него некрасиво и даже отвратительно тряслось лицо, слюни брызгали с искривленных губ, и теперь его красота выглядела чем-то отталкивающим, неуместным, ненастоящим, украденным, словно Корнелиус — злой, жалкий, трусливый, — не заслуживал ее.

Змей бился и извивался, как раненная змея в пыли, когда двойники толпой нападали на него и кололи своими шпагами, стараясь пробить толстую чешуйчатую шкуру. Это мало кому из них удавалось, шпаги соскальзывали с твердой чешуи, оставляя на шкуре змея лишь бледные царапины, но когда удачный укол все же находил брешь между плотно лежащих пластин и лилась кровь, звенящая даром — украденным у Корнелиуса даром, — змей яростно шипел и бил хвостом налево и направо, захватывал кольцами своего длинного тела нападавших на него двойников и давил, заставляя их лопаться и испускать дымные магические души, превращаться в бумажный серый тлеющий пепел.

— Я ссссильнее тебя, — шипел он, израненный, расправляясь с остатками ненастоящего воинства Корнелиуса. — Я не боюсссь тебя! Ты получишшь по зассслугам, предатель и лгун! Я рассстерзаю тебя и выпущщщщу твои ненастоящие кишшшки!

— Ты забываешься, юный сын огненного мага, — высокомерно произнес Корнелиус, с трудом справившись с уродующей его яростью и придавая себе прежний вид — уверенный и спокойный, — хотя теперь он тоже казался не более чем бумажной тонкой маской. — Я — великий некромаг, вызванный из небытия. Неужто ты думал, что я ничего не умею и могу одолеть тебя лишь количество нападающих?

Он властно щелкнул пальцами, и один из уцелевших его двойников внезапно посерел, словно отлитый из свинца. Серыми с голубоватым отливом стали его кожа и одежда, глаза сделались пустыми и похожими на глаза оловянных солдатиков. Змей налетел на него, обвил его тело долгими кольцами, но раздавить не смог, сколько бы ни старался, напрягая тело. Металл больно впивался в его тело. Змей яростно цапнул его за голову, желая откусить, но раздался ужасный скрежет, из-под его зубов посыпались искры, а двойник остался жив.

Корнелиус расхохотался — снова визгливо, истерично, — глядя, как змей тщетно старается, вымещая свою ярость на металлическом болване, и снова защелкал пальцами. Один за другим уцелевшие его воины становились каменными, металлическими, белым мрамором и черным гранитом, закаленной сталью и мягкой медью с розовым отливом. Мало того — они вдруг стремительно начали увеличиваться в размерах, и змей, сжимающий своими кольцами металлическое тело, тщетно пытался удержать этот рост. Всего в несколько мгновений двойники Корнелиуса превратились в Колоссов — огромных, неповоротливых, но мощных и несокрушимых, — и тот, первый, с которым пытался сладить змей, одним ударом откинул его прочь.

Длинное тело покатилось по шахматной крыше, и Гаррет, трансформировавшись обратно в мальчишку, подскочил на ноги, яростно сверкая глазами. Он был весь изранен, истыкан шпагами, его одежда была порвана и исчерчена кровавыми полосами и перепачкана сажей, но это ничуть не умалило его боевой пыл.

— Не забывай, — издеваясь, прокричал он, — твой дар у меня! Весь, до капли!

— Иди со мной, — произнес Корнелиус, величественно протягивая к Гаррету руку, — я милостив и прощу тебе твой проступок. Отдай, — голос Корнелиуса предательски дрогнул, на высокомерном лице промелькнуло умоляющее, просящее выражение, жалкое, унизительное. Корнелиус словно пытался натянуть на себя образ величественный и прекрасный, но тот отчего-то рвался, и в прорехи проглядывала настоящая — ничтожная, — сущность Корнелиуса. — Отдай мне дар, и я сделаю тебя своей правой рукой.

— Никогда! — расхохотался Гаррет, сверкая недобрыми глазами. — Никогда, слышишь ты, лжец и трус?!

— Ты поплатишься за свою дерзость! — взревел Корнелиус, багровея до самых бровей и яростным движением рук отправляя своих каменных истуканов вперед. — Убейте их всех! Затопчите их всех!

Неспешно, неповоротливо двинулись каменные истуканы вперед. При малейшем шевелении с их плеч сыпались каменные и металлические осколки, словно с тысячелетних гор. Красивые каменные узоры, в которые превратились золотая вышивка и кружева, лопались, когда на каменную ткань ложились морщины и складки, огромные каменные и металлические осколки рушились вниз, грозясь зашибить всякого, кто подвернется, и от тяжких шагов истуканов лопались шахматные плиты.

От первого же удара тяжелой пяткой все подскочило — и студенты, едва удержавшись на ногах, и сами каменные исполины, — и шахматный пол разрезала глубокая трещина. Гаррет, в которого был направлен удар, успел увернуться и оттащить в сторону зазевавшегося Джона, второй удар каменной тяжкой ноги пришелся по пустому месту и проделал в каменному полу огромную яму.

Дерек, мгновенно трансформировав техноброню в крылья, взлетев вверх и черной птицей заметался перед лицами истуканов, мешая им высматривать жертвы под своими ногами, но, кажется, от его действий проку было мало. Он был один, а истуканов много.

Демьен подхватил на руки спасенную девушку и удирал вместе с ней, но ноша заставляла его быть не таким проворным и не таким изворотливым. Пару раз ему удалось увернуться, и он даже успел отбежать на удачное расстояние — примерно в пару великанских шагов, — но долго ему было не продержаться, это было ясно как день.

И надо всем этим хохотал, как ненормальный, Корнелиус.

От страха Уна и пошевелиться боялась, и, увидев над собой занесенную каменную ногу, просто замерла, как парализованная. От первого же сотрясения пола она упала, и все происходящее наблюдала полулежа, с изумлением, отказываясь верить в происходящее.

Нога, занесенная над нею, двигалась медленно, Уна успела бы увернуться, но странное оцепенение не отпускало ее. Время словно замерло, и она успела пересчитать все гвоздики на подошве занесенного над ней сапога, и узор, вырезанный в подошве — красивый единорог, вставший на дыбы.

Грохот и звон осколков вдруг стихли, стало оглушительно тихо — так, что в ночной тишине стали слышны песни цикад где-то далеко, — и Уна вдруг сообразила, что истукан на самом деле замер, застыл с нелепо задранной ногой и опустить ее не может.

А в небе над каменными головами носятся, поблескивая сверкающими боками в лунном свете, Небесные Иглы, и по разбитому, искрошенному, покрытому трещинами полу идет Аргент — неторопливо и спокойно, словно великая битва, произошедшая здесь, с высоты полета ему показалась всего лишь забавной шахматной партией.

— Хорошая попытка, — заметил Аргент, останавливаясь возле Уны и подавая ей руку. Он не смотрел на нее, и его спокойствие, его протянутая ладонь испугали ее больше занесенной над нею ноги каменного исполина. Весь его вид — безупречный, опрятный, приглаженный, — словно говорил ей: «А с тобой я разберусь позже». И это угнетало девушку больше, чем перспектива смерти… Наверное оттого, что она не до конца поняла во что они только что ввязались и как это опасно.

Но когда она вложила свои пальцы в ладонь Аргента и ощутила его тепло, осознание всего происходящего навалилось на нее словно горная лавина, сметая и круша ее самообладание и спокойствие, которые на самом деле оказались ничем иным, как шоком. Уна вдруг ощутила, как избито ее тело, как болят натруженные руки и отбитый при падении зад, как трясутся ноги — она попробовала встать и не смогла, ноги ей просто отказали. Уна снова повалилась на пол, прижалась щекой к холодному камню и зажмурилась, чувствуя, как ее накрывают рыдания от ужаса и усталости. Аргент лишь мельком глянул на нее — перепуганную, испачканную в саже как трубочист, в растерзанной пажеской одежде — кажется, на груди от куртки отлетело несколько пуговиц, а шелковые белые туфельки были абсолютно черными и годились только на выброс, — и заступил ее, закрыв полой плаща от взгляда Корнелиуса.

От того, что Аргент обездвижил его воинство, у Корнелиуса случился прямо-таки припадок, он разразился потоком нечленораздельной драни, хрипя и брызжа слюной.

— Я великий некромаг! — орал он, бессильно потрясая кулаками. — Я велик настолько, что Вседверь дает мне все, что я попрошу! Я!..

— За тебя, — веско произнес Аргент, перебив словесный поток Корнелиуса, — всего лишь много заплатили. А величия в тебе нет; не льсти себе и не питай ложных иллюзий. Ты — ничто. А я, — его голос загрохотал от давно сдерживаемого гнева, — великий техномаг. Или что, — Аргент усмехнулся, — ты думал, что я только и гожусь на то, чтобы красивый костюм носить?

Аргент вытянул вперед руку, его пальцы хищно сжались, словно стискивая что-то. В тот же миг наверху жалобно заскрипело, застонало, и один из колоссов вдруг причудливо смялся, изогнулся, словно он был из мягкого теста, а чья-то невидимая рука стиснула его, сплюснула и деформировала, превратив в бесформенный ком.

Второй рукой Аргент указал на другого, каменного колосса, и у того с хрустом оторвалась огромная голова, по груди его с легким каменным перестуком скользнули обломки. Пальцы Аргента, подрагивая от гнева, сжимались, и каменный колосс крошился, разваливался, словно пересохшая на солнце глина.

Руки Аргента дрожали от напряжения, но все каменные и металлические воины Корнелиуса разрушались, разламывались, распадались, как карточные замки, превращаясь в кучи щебня. От напряжения вибрировал каменный пол, и Уна увидела, как прямо перед ее лицом маленький камешек задрожал, подпрыгнул и завис в воздухе, чуть покачиваясь, словно кто-то поднял его на нитке.

Воины Корнелиуса разрушались, но их каменные осколки не достигали земли, Аргент держал всю эту неимоверную каменную и металлическую массу в воздухе, чтобы ненароком не зашибить кого-нибудь.

Корнелиус тоже решил действовать. По его велению открылась Вседверь, ее солнечный проем засиял прямо за его спиной, и оттуда снова начали выходить его двойники, со шпагами наперевес, готовые атаковать всякого. В несколько секунд их вновь стало много, неимоверно много, и некоторые из них снова начали увеличиваться в размерах. Казалось, этому безумию не будет конца, казалось, что Корнелиус просто завалит весь мир копиями самого себя, растопчет и погребет всех и вся под камнями и телами, но у Аргента на то были свои планы.

Одним пассом руки он направил всю огромную, тяжелую каменную массу на войско Корнелиуса, и каменные осколки, летящие со скоростью снарядов и пуль, в миг посекли всех и все на своем пути, разорвав ненастоящие тела и унеся с собой обратно во Вседверь и каменных, не до конца подросших истуканов, и дымную сажу. Один миг — и на разбитой крыше башни стало пусто и тихо, и лишь Корнелиус, чудом успевший укрыться под защитным магическим куполом от каменного смерча, устроенного Аргентом, остался стоять против великого техномага.

— Вседверь заберет обратно свои дары, — небрежно произнес Аргент, опустив руки. — Ну? Что ты теперь можешь противопоставить мне? Не тебе со мной тягаться, призрак. Не тебе.

Корнелиус не отвечал. Губы его жалко кривились, на глаза наворачивались слезы, он оглядывался на закрывающуюся за его спиной Вседверь, но больше помощи оттуда ему не было.

— Вы можете убить меня, — прошептал он. Он произнес эти слова тихо, но ночной ветер, шелестящий полами плаща Аргента, донес эти слова до слушателей. — Но я приду снова и снова. Вы можете убить меня, — прокричал Корнелиус, снова впадая в истерику. Его величие соскользнуло с него, как сгоревшая бумажная маска, лицо его из красивого снова сделалось жалким, трусливым и отталкивающе-жестоким, трясущимся, как желе на тарелке. — Но я бессмертен! Бессмертен, слышите вы!..

Ни говоря больше ни слова, Гаррет, словно тигр, накинулся на него и вцепился в горло ненавистному некромагу. Он навалился на Корнелиуса всем телом, крича, яростно сверкая глазами и терзая его, в клочья разрывая кружева его шикарного воротника и галстука, ногтями сдирая золотую вышивку с его шелкового жилета, и Корнелиус — хоть он и был плотнее и выше тощего мальчишки, — покачнулся.

— Ты заставил меня убить отца! — орал Гаррет, яростно сверкая глазами и царапаясь как дикий зверек. — Ты!.. Ты причина всех наших бед! Я сейчас столкну тебя в эту Вседверь, гнида, и ты исчезнешь там навсегда!

Джон, заорав громче брата, подскочил к Корнелиусу и впился в него как клещ. Ярость и горе затопили ему разум. Столкнуть во Вседверь? Да, значит, столкнуть. Погибнуть там вместе с братом? Да, погибнуть. Отомстить за отца, за свои муки и за Уну, которая выбрала такой нелегкий путь. Много вопросов и один лишь ответ — «да».

И третьим, кто навалился на них, спустившись с небес, словно коршун на добычу и сбросив черные крылья, был Дерек. Удара его приземлившегося тела хватило на то, чтобы сбить Корнелиуса с ног, и Дерек, обхватив братьев, крепко вцепившись в их одежду, одним толчком опрокинул всех их — и себя, — в закрывающуюся Вседверь.

— Нет! — завопила Уна, увидев, как магическая дверь закрывается за братьями. Она тотчас позабыла о своей усталости и боли в измученном теле и оказалась на ногах, но поздно. Вседверь закрылась, и не стало ни Корнелиуса, ни братьев, ни Дерека… — Нет, ради бога, нет!

Аргент шагнул к ней, его руки крепко стиснули ее, и рыдающая Уна почувствовала, как он вздрагивает, а его губы покрывают ее волосы поцелуями, но это было слабым утешением для нее, только что пережившую такую чудовищную потерю.

Где-то в стороне послышался жалобный стон, и Уна, рыдая, прижимаясь к груди Аргента, вспомнила о спасенной девушке и Демьене. Наверное, он собой ее закрыл, когда начали рушиться каменные колоссы, чтобы ее не посекло осколками.

Припомнив ослепительную улыбку принца, подаренную спасенной девушке, Уна почему-то подумала, что Демьен влюбился. Тотчас, как коснулся ее. Тотчас, как освободил. Для нее он был героем, спасителем, не каким-то там жалким мальчишкой, а очень храбрым мужчиной. С удивлением отметила Уна и тот факт, что Демьен действительно такой — дерзкий и смелый… мужчина. Опасность, особенно смертельная, словно не рождала в его сердце страх, а делала его еще смелее и заставляла вести себя еще более дерзко и вызывающе. В его крови словно разгорался огонь, заставляющий пылать красным румянцем щеки принца. Его глаза разгорались диким, торжествующим огнем, он улыбался — прекрасно и страшно одновременно, — и Демьен шел вперед, до конца, до упора. До смерти. Действительно, настоящий принц из сказок… таки, и только такие спасают принцесс от злодеев.

И Дерек… Уна тихонько заплакала, вспоминая своего смелого молчаливого рыцаря, отважно принимающего все удары судьбы. Кто знает, боялся ли он? Было ли ему страшно прыгать в раскрытую Вседверь, помогая братьям уничтожить того, кто уничтожил их жизнь?

Уна не знала этого ответа.

Дерек ни слова не сказал. Он просто шагнул и сделал это.

— Почему ты не сказала мне! Почему ты не сказала мне, что вы задумали, глупые самонадеянные дети!

В словах Аргента перемешались ярость и страх. Страх за нее, Уну. Он крепче прижал ее к своей груди, словно баюкая, и она заревела, содрогаясь всем телом, заревела горько и безутешно, понимая, что всех этих жертв можно было избежать, если б Аргент знал…

— Я боялась, — прошептала Уна, разглаживая узоры на его груди. — Я так боялась потерять тебя…

— Почему потерять?

— Гаррет некромаг, — ответила Уна, всхлипнув. — Он… был некромагом. Я же знаю, как ты ненавидишь их, и потому не осмелилась сказать, что мой брат… Я боялась, что ты оттолкнешь меня, боялась увидеть ненависть и презрение в твоих глазах… я не могла потерять тебя. Но и брата… я должна была брата спасти, понимаешь?

— Глупая девчонка, — простонал Аргент словно ее слова больно ранили. — Глупая маленькая девчонка!..

Он рывком отстранил ее от себя, его синие глаза посмотрели в ее — зареванные и покрасневшие, — и Уна увидела в его взгляде горечь и непередаваемую нежность.

— Ты что, — чуть охрипшим голосом произнес Аргент, пытливо вглядываясь в ее лицо, все грязное и мокрое от слез, — ты хоть на миг могла подумать, что я, друг Алого Короля… не знаю?.. Не знаю о тебе и твоей семье всего? Ты правда думала, что я так глуп, что могу оттолкнуть тебя за чужие проступки?..

— Прости, — зарыдала Уна все горше. Она вся поникла и съежилась, стала похожа на маленькую беззащитную замерзшую птичку, и Аргент снова привлек ее к себе, прижал, обнял, баюкая на своей груди.

— Уна Вайтроуз, — горько произнес Аргент, чуть целуя ее взлохмаченные рыжие волосы, — ты сама наказала себя за недоверие ко мне, ох, как наказала. Даже Алый Король, думаю, оставит вашу выходку без внимания, потому что сильнее и страшнее наказания чем то, что ты только что понесла, он выдумать не сможет…

Только сейчас до девушки дошло, что Аргент, подоспевший к бою в самый нужный момент, спас ее. Не наследника — Демьена, — а именно ее, заслонив собой от каменных истуканов. Наверное, и ему, великому магу, здорово достанется от Короля, за то что оставил Демьена самого разбираться со своими проблемами, а стал спасать ее…

— Спасибо, — прошептала Уна, обнимая Аргента. — Спасибо…

Внезапно крышу снова озарило солнечное сияние, и Аргент с Уной обернулись к раскрывающейся Вседвери.

— Второй шанс, — пробормотал Аргент, и Уна почувствовала, как под ее руками шевельнулись крепкие мускулы, как мужчина напрягся, готовый к любой развязке. — Кому она дала его на этот раз?..

Первым из сияющего солнечного света вылетел Дерек — словно его за ухо ухватили, как нашкодившего школьника, и выкинули прочь, изумляясь, как с такими глупостями вообще можно приставать к серьезным магам и волшебству.

Вторым выкатился Джон — к нему Вседверь проявила больше уважения, и даже, как будто бы, вернула ему утерянное от долгого сидения на цепи здоровье, — и третьим, самым последними, из сияющего света выступил Гаррет, сверкая зелеными глазами некромага.

— Ну надо же, — насмешливо пробормотал Аргент, — все трое живы!..

Уна взвизгнула от счастья, бросилась к братьям и повисла на них, обхватив их руками, а они уткнулись в ее волосы, скрывая набежавшие мальчишечьи слезы.

— Вседверь что, — подал голос Демьен, отважившись, наконец, подойти к Аргенту, — оставила ему некромагический дар?!

Аргент оглянулся на изумленного наследника — и неожиданно весьма почтительно поклонился ему, прижав ладонь к груди.

— Полагаю, что да, — ответил он. — Вероятно, мы не видим то, что видит она: опасность кроется не в даре. А в сердце человека. Из вас выйдет очень храбрый и мудрый король, — Аргент еще раз поклонился Демьену, — не всякий осмелился бы дат второй шанс человеку, рискуя собственной жизнью. Только вы — и Вседверь.

— Не говори так, — зарычал Демьен, отрицательно мотая головой. — Не смей говорить так! Я стану королем лишь в случае смерти моего отца, а он должен жить долго, очень долго! При его магической силе он может прожить века и века! Не смей никогда говорить, что я стану королем!

Аргент смолчал — лишь снова почтительно поклонился. Но по его виду было заметно, что от слов он своих не отказался и не откажется.

Дерек, пряча глаза, неторопливо поднялся и отряхнул одежду, словно это как-то могло исправить ситуацию и стереть жирные полосы черной сажи с нарядных шелков и бархата. Его лицо было спокойно, неестественно спокойно, и Аргент, внимательно осматривая студента, прищурился, словно заметил что-то очень важное.

— Что ты отдал Вседвери, и на что променял? — громко спросил он.

— Я просил простить Гаррета, — ответил Дерек спокойным и ровным голосом. — И отдал свою любовь к Уне. Я не смогу теперь полюбить никогда, — равнодушно произнес Дерек, — и, наверное, это и к лучшему. Любовь ослепляет.

Меж тем Гаррет разомкнул объятья, отстранился от Уны и брата. Его взгляд упал на Демьена, и он уверенно прошел к принцу, глядя ему прямо в лицо.

— Прости, принц, — четко произнес Гаррет. — Я не смогу быть твоей игрушкой, как обещал. Не смогу служить тебе как магический зверь, хотя, видит Бог, я бы этого хотел. Но Вседверь выбрала меня на роль хранителя, — он обернулся ко всеми забытой волшебнице, которая все это время молча наблюдала невероятные события, разворачивающиеся здесь. — По крайней мере, мою совесть невозможно купить за деньги. Паладином твоим будет Джон — он согласился отдать свой дар в обмен на прощение мне. Думаю, из него паладин выйдет лучше, чем из меня; он добр и справедлив, и не обидит никого зря.

Гаррет разжал пальцы; в ладони его лежала серебряная монета, потемневшая от времени. Щелчком пальца Гаррет подкинул ее, и волшебница ловко поймала серебряную вещицу, на которую когда-то сменяла свой дар и Истину.

— Убирайся отсюда, — грубо произнес он. — Теперь это мой замок. Вседверь сказала, что грех уничтожать мой дар — весь, что я забрал у Корнелиуса, — просто так. Он должен послужить людям. Он весь во мне. Я слышу каждый вздох и каждую слезу замученных здесь людей. Они будут помогать мне принимать решения, когда просители будут приходить ко мне.

— То есть, Корнелиус больше не выйдет из Вседвери? — осторожно спросила Уна. — Ты ведь не выпустишь его?

Гаррет обернулся к сестре и покачал головой.

— Не выпущу, — ответил он. — Но есть еще один. Ему дан еще один шанс — последний. Теперь он просто смертный, и Вседверь хочет посмотреть, как он распорядится свой жизнью.