Глава 4

Глава 4

— Тогда воспользуйся этой возможностью, Лиада Торос, — заметил с усмешкой Виерис.

Я обернулась на ректора, который стоял на почтительном расстоянии и терпеливо ждал. Он не проронил ни слова, не поторопил нас.

— Тебе нравится эта картина? — спросил он.

— Нет, — ответила я, понимая, что я тут не картины разглядывать иду. Какие картины? Какие к черту картины? Я… Я иду, считай, на эшафот! И вместо того, чтобы закончить все это поскорее, мы тут стоим и картину разглядываем.

— Она ужасна, — со злостью добавила я, чувствуя горечь во рту. Мне хотелось, чтобы Виерис передумал. Может, мой ответ заставит его сделать иной выбор?

Я посмотрела на его красивое лицо. Но мой взгляд невольно упал на ворона. Птица смотрела на принца так, словно сама не понимала, зачем он остановился. Словно считала эту остановку пустой тратой времени.

— Ты права. Умирающий выглядит так, словно ему скучно, словно он лежит не на поле боя, а на диване и ждет, когда ему принесут обед. И что он не орет, а зевает. А еще художник не умеет рисовать руки. Поэтому решил сунуть в руку умирающему артефакт, которого там, если верить истории, быть не могло, — усмехнулся принц.

Я вздохнула, пытаясь понять, при чем тут картина? Мне она изначально не нравилась.

Я нахмурилась.

— Откуда вы вообще знаете, как выглядит умирающий?

Виерис на секунду замолчал.

— Насмотрелся, — заметил принц, склонив голову набок. — Художник никогда не терял людей.

— Откуда вы знаете? — поморщилась я, не понимая, почему он так прицепился к этой картине.

— Иначе он бы написал картину иначе. Сейчас он жалеет умирающего. А должен был жалеть тех, кто останется жить.

Он бросил последний взгляд на картину и, как ни в чем не бывало, направился дальше по коридору.

Очередная странность принца.

Словно у меня мало поводов его бояться.

Ритуальная комната казалась маленькой. Всегда маленькой. В Академии было много залов, где любили производить впечатление: мраморные лестницы, витражи, залы с зеркальными потолками, аудитории, где магические формулы сияли прямо в воздухе, как северное сияние. А здесь не было ничего.

Серые каменные стены, впитавшие вековой страх. Низкий, давящий потолок. Холодный, спертый воздух, пахнущий грозой. И круг на полу, выложенный темной, почти черной мозаикой.

Я стояла здесь неделю назад, глядя на Селесту Судимонд. Она уже не была той плачущей девочкой, которая переживала за меня. Холодная аристократка после того, как взяла меня за руку для проведения обратного ритуала, достала платочек и вытерла свои пальцы. Словно прикоснулась не к моей руке, а к чему-то грязному.

Она смотрела на меня как на очередную горничную, чье имя никогда не врежется в ее память.

— Встаньте в круг, — приказал ректор.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание: совсем юная Селеста напротив, ее дрожащая, холодная рука в моей ладони, ее тихий, виноватый шепот: «Прости. Я не буду часто ошибаться. Обещаю».

Она ошибалась. Не часто, но ошибалась. И каждая ее ошибка стоила мне боли. Синяки, расцветающие на моем теле без причины. Ожоги, когда она проливала зелье. Магическое истощение, от которого я не могла подняться с кровати неделями. Головная боль после ее экзаменов. Тошнота после ее тренировок.

Но это было терпимо. Селеста не лезла в дуэли. Не срывала занятия. Не дралась. Не была целью для десятков убийц, жаждущих прервать линию династии.

— Студентка Торос, — голос ректора стал жестче, разрезая тишину.

Внимание ректора было полностью поглощено древним фолиантом, раскрытым на пюпитре перед ним. Для него это была рутина. Очередная процедура. Как проверка посещаемости или выдача учебников.

Я посмотрела на мозаику. И не смогла сделать шаг.

Круг, выложенный из темного, почти черного камня, зиял в центре серой комнаты. Линии узора были стерты временем, но в одном месте линия была явно новой. И символ над ней тоже выглядел новым. Она была чуть ярче, чем те линии, которые окружали ее.

«А вы слышали? Ритуальную комнату попытались испортить! Да вы что? Правда? Ага! Кто-то ночью пробрался в ритуальную комнату и сумел разбить часть рисунка…» — вспомнила я шелест голосов в общежитии. Каждый раз рождалась сплетня о том, что кто-то пытается испортить ритуальный круг. И, честно сказать, я даже привыкла к таким сплетням. Ведь всем, кто ее обсуждал, захлебываясь от восторга, хотелось, чтобы богатые хоть раз в жизни сами почувствовали предназначенную для них боль.

Я смотрела на новую линию и символ. Они казались чужеродными на старом круге.