Глава 56

Глава 56

Я не собираюсь стоять перед ним в коридоре и пытаться разгадать его, как ребус. Пытаться понять, кем он был на самом деле: человеком, который забирает силы до обморока, или человеком, который потом несет тебя на руках в комнату и расстегивает ремни. Эти две ипостаси не могли существовать в одном теле, и мой мозг отказывался их совмещать.

Пусть сам разбирается со своими противоречиями.

Я повернулась обратно к кровати, намереваясь просто лечь и забыться сном.

И тут взгляд зацепился за чемодан.

Точнее, за его нижний, потертый замок.

Я вспомнила.

Тетрадь.

Та самая тетрадь. В фальшивом ящике стола. Я же так и не прочитала ее. Наверняка там есть что-то, оставшееся от прежней хозяйки комнаты или от одной из безымянных фамильярок, чьи имена стерлись из памяти Академии.

Но после сегодняшнего…

После помады на лице Ардена.

После тринадцати шрамов на его руке.

После его фразы о том, что в жизни одной ошибки достаточно.

После того, как в моей голове на миг прозвучало чужое, рваное, полное ужаса: «не успею… а если ранят?..»

Неужели шрамы связаны с ними?

Мне вдруг отчаянно, до физической боли захотелось понять принца.

Не простить. Не оправдать.

Понять.

Кто ты вообще такой, Виерис Баллард?

Я опустилась на колени перед столом. Пальцы все еще дрожали, когда я осторожно открывала потайной ящик.

Панель поддалась не сразу. Я дернула сильнее, забыв об осторожности.

В пыли показался выцветший уголок той таинственной тетрадки.

Я задержала дыхание. И медленно, словно извлекая что-то радиоактивное, вытащила тетрадь.

Я поднесла тетрадь ближе к свету настольной лампы.

И открыла ее на первой попавшейся странице, читая первые строки.

У меня похолодели пальцы, и тетрадь едва не выскользнула из рук.

«Кажется, я влюбилась в принца…» — прочитала я вслух, и этот шепот прозвучал в звенящей тишине комнаты как кощунство.

Я перевернула страницу. Бумага тихо прошелестела, а мне показалось, что я прикоснулась к чему-то запретному. К чужой душе.

Почерк оставался таким же аккуратным, выверенным до миллиметра, но в некоторых местах линии становились жирнее и темнее. Словно автор вжимала перо в бумагу с таким отчаянным усилием, будто пыталась продавить собственные мысли насквозь и оставить на свете хоть какой-то след.