4

Часто я сожалею о том, что вообще сюда попала.

Сожалею настолько глубоко, что это чувство въелось в самые кости, стало частью меня, неотделимой и болезненной.

Каждое утро просыпаюсь с этой мыслью. Каждый вечер засыпаю с ней же. Она преследует меня в коридорах академии, на тренировках, во время редких минут отдыха.

Уж лучше бы была простым человеком без дара. Обычной девчонкой, что живет в деревне, помогает матери по хозяйству, учится шить или готовить, смеется с подругами на ярмарке.

Его вполне можно восполнить знаниями и спокойно пойти, скажем, в ведьмы.

Что может быть проще, чем зелья на травках варить? Собирать по лесам коренья, запоминать их свойства по толстым книгам, сушить их на чердаке, вдыхая терпкие ароматы трав, толочь в ступке под мерный перестук пестика и продавать за медяки соседям.

Лечить простуду, варить приворотные отвары для влюблённых дурочек, делать мази от ревматизма старикам.

Тихая, размеренная жизнь без постоянного страха смерти, без боли, без крови под ногтями, без кошмаров по ночам.

Если бы не смерть родителей в пожаре, я бы точно не попала в академию мистиков.

Я до сих пор помню тот день. Помню запах гари. Помню крики. Помню, как рухнула крыша нашего дома, похоронив под собой всё, что было мне дорого.

Тот проклятый огонь забрал у меня всё. Дом, семью, детство, надежды, мечты. Оставил лишь пепел и этот дар, который они называют благословением. Благословение! Какая ирония.

Это последнее место, где должен оказаться ребёнок в пятилетнем возрасте. Последнее место во всём мире. Но меня привели сюда, в эти холодные каменные стены, где детей превращают в оружие.

Но меня не спрашивали.

Никто не поинтересовался моим мнением, моими желаниями, моими страхами. Никто не спросил, хочу ли я этого. Готова ли я к этому. Понимаю ли я вообще, что меня ждёт.

Я была просто вещью, которую нужно было определить в нужное место. Сиротой с даром, что представляла ценность для империи.

Проверили дар и отправили, даже не обеспокоившись тем, насколько трудно здесь может быть. Не задумались, выдержу ли я. Выживу ли вообще. Не посчитали нужным подготовить к тому аду, что ждал меня за воротами академии.

Смогу ли я справиться с теми жёсткими условиями, в которые меня окунули, как в бочку с дерьмом. С головой, без права вынырнуть и глотнуть чистого воздуха. Без права закричать, что я не хочу. Что я не могу. Что мне страшно.

Ходить по струнке каждый день, каждый час, каждую минуту. Следить за каждым словом, каждым жестом, каждым взглядом.

Не разговаривать с себе подобными во внеурочное время, будто мы не люди, а бездушные куклы, которых заводят только на тренировках.

Даже перекинуться парой слов в коридоре считается нарушением. Даже улыбнуться друг другу может стоить наказания.

Никогда не разговаривать с тёмными несмотря на то, что очень хочется. Хочется спросить, почему. Почему они нас так ненавидят. Откуда эта злость в их глазах. Почему мы должны быть врагами с первого дня, хотя мы дети одной империи, одной земли.

Вражда с ними воспитывается в нас с детства. С того самого момента, как мы переступаем порог академии, нам вбивают в головы, что тёмные враги. Что они убийцы. Что они не знают пощады.

Тёмные ненавидят нас. Это чувствуется в каждом их взгляде, в каждом движении, в каждом брошенном клинке.

Эта ненависть живёт в их глазах, горит там, как огонь, что не гаснет никогда.

Мне трудно понять причины такого отношения, но то, что в них заложена эта эмоция – неоспоримый факт. Непреложная истина, которую нельзя оспорить, даже если хочется верить в обратное.

Они терзают светлых с первых дней учёбы. Атакуют внезапно, исподтишка, превращая нашу жизнь в непрерывный кошмар, где нельзя расслабиться ни на мгновение.

Поначалу это очень больно, когда в твою спину, бедро или плечо втыкается пика или метательная звёздочка. Так больно, что перехватывает дыхание. Так больно, что мир на мгновение окрашивается белой пеленой.

Хочется упасть и не подниматься. Кричать до хрипоты. Молить о пощаде. Свернуться клубком и ждать, когда всё закончится.

Но мы не кричим. Не просим. Не молим. Учимся терпеть эту боль, глотать её, превращать в ярость или в холодное безразличие. Превращать в топливо для тренировок, в мотивацию стать сильнее, быстрее, лучше.

Все наши тела исполосованы шрамами, будто картами прожитых битв. Я могу провести пальцами по своей спине и насчитать десятки отметин.

Каждый шрам несет в себе урок. Каждая рана становится ступенью к мастерству. Каждая капля пролитой крови означает цену выживания.

Но со временем мы учимся защищаться, работая на чистой интуиции. Тело само начинает реагировать на угрозу, минуя сознание. Мышцы сами напрягаются в нужный момент. Руки сами поднимают щит. Ноги сами отскакивают в сторону.

Именно так я определила, что за нами слежка. Не разумом, а этим внутренним чутьем, которое нарабатывается годами боли, годами страха, годами постоянной готовности к атаке.

Я всегда чувствую присутствие других. Это как шестое чувство, невидимая паутина, что связывает всех мистиков на территории. Тонкие нити, что тянутся от одного к другому.

Но это работает вовсе не так, когда знаешь наверняка, где и что делает твой враг. Не так просто, как хотелось бы. Не так, как пишут в книгах для обывателей. Всё куда сложнее.

Один лес на две команды, и ты чувствуешь лишь общее присутствие, смутную угрозу, что может прийти с любой стороны. Ты знаешь, что они здесь, но не знаешь где именно.

Я чувствую, что не одна на огромной территории. Чувствую других, как тепло чужого тела в темноте. Чувствую, как собрата, так и врага, но сказать кто и где не могу.

Не могу указать точку на карте и сказать: вот он, там, за тем деревом, на расстоянии пятидесяти шагов.

Другое дело, когда враг ближе. Когда расстояние сокращается до нескольких десятков шагов. Когда воздух сгущается от близости чужой энергии.

Его присутствие оседает тревогой в груди, тяжёлым камнем, что мешает дышать полной грудью. Мешает сосредоточиться на чём-то ещё.

Но опять же, я не могу сказать, где именно он находится. Слева? Справа? За спиной? Сверху, на ветке дерева?

Это лишь общее ощущение опасности, смутный страх, что заставляет держать щит наготове и оглядываться через каждые несколько секунд.

Всё это воспитывается в нас с первого дня. С первого урока, с первой тренировки, с первой полученной раны, с первого страха.

Всё это основополагающая часть нашей деятельности. Фундамент, на котором строится всё остальное. Кирпичик за кирпичиком, день за дём, год за годом.

Чувствовать приближение металла мы обязаны так же остро, как если бы кто-то уже чертил на коже болезненные кровавые полосы.

Мы должны ощущать клинок раньше, чем он коснётся нас. Должны знать, откуда прилетит следующий удар. Должны предугадывать движения противника так, будто читаем его мысли.

Наша жизнь зависит от этого умения. Жизнь тех, кого мы защищаем, зависит от него. Жизнь наших подопечных, что платят за нас баснословные деньги, зависит от каждого нашего движения.

И всё это ради того, чтобы стать первоклассным защитником. Ради того, чтобы в итоге нас продали, как товар на рынке, как вещь, как собственность.

Телохранителем императорской семьи или того, кто отдаст за нашу жизнь баснословные деньги. За право владеть живым оружием, что будет служить до конца своих дней. Что не предаст, не сбежит, не откажется выполнять приказы.

Мы в какой-то мере рабы, потому что ничего не можем сделать против той участи, что нам уготована. Не можем выбирать. Не можем отказаться. Не можем сказать «нет».

Не можем даже мечтать о свободе, потому что свобода для нас означает смерть или нечто худшее. Потому что за побег охотятся. Потому что дезертиров возвращают и делают с ними то, после чего смерть кажется милосердием.

Размышляя над всем этим, я скоротала время. Эти мысли приходили снова и снова, как назойливые мухи, от которых невозможно отмахнуться. Они роились в голове, не давая покоя.

До цели оставалось совсем немного и меня удивляло, что никто не догнал нас, и мы никого не догнали. Слишком уж тихо было вокруг. Слишком спокойно.

Не слышно ни шагов, ни криков, ни звона металла. Это было действительно странно. Слишком тихо. Слишком спокойно. Неестественно. Странно.

– Может привал? – устало выдохнул бывший чинуш.

Голос его дрожал от усталости. Слова давались с трудом, еле протискивались сквозь пересохшее горло.

Он уже едва плёлся, обходя деревья и спотыкаясь на каждом шагу об их корни. Каждый шаг был испытанием. Каждый метр пути давался ему с мучениями.

Лицо его побледнело, покрылось потом, волосы прилипли ко лбу. Дышал он тяжело, хрипло, будто каждый вдох давался с трудом. Будто воздух стал слишком густым для его лёгких.

Я согласно кивнула и бросила сумку под одно из деревьев, сама же уселась на пень. Ноги ныли от усталости, но это была привычная боль, которую я давно научилась не замечать.

Он был покрыт мхом, влажным и мягким. Я провела по нему ладонью, ощущая прохладу.

Хотя бы несколько минут передышки. Хотя бы короткая пауза в этом бесконечном марше. Хотя бы мгновение, когда можно не думать о том, откуда прилетит следующий клинок.

Ковэрн не знает, но ему всё равно не выжить. Это жестокая правда, которую я давно поняла. Понимание это пришло не сразу, но когда пришло, осело тяжким грузом.

Если я сохраню ему жизнь сейчас, то после моего выхода из академии, он умрёт под защитой, какого-нибудь малыша первокурсника, который не в состоянии ещё о себе позаботиться, не то, что о ком-то.

Зелёного юнца, что будет дрожать от страха при первой же атаке. Что растеряется в нужный момент. Что замешкается на долю секунды.

И тогда этот толстяк станет просто мишенью для тренировки тёмных. Очередной жертвой в бесконечном цикле смертей. Очередным именем в списке погибших подопечных.

Вздохнула и вспомнила, сколько на моих руках загубленных жизней. Сколько людей умерло, пока я училась защищать. Сколько лиц промелькнуло перед глазами. Лица размытые, полузабытые, но всё равно тяжким грузом лежащие на совести.

Сколько криков я слышала. Сколько предсмертных хрипов. Сколько крови видела. На земле, на своих руках, на своей одежде.

Достаточно хорошо владеть щитами я начала буквально несколько лет назад. До этого была слишком слабой, слишком медленной, слишком неопытной. Щиты получались хрупкими, ломались под ударами, не выдерживали напора.

Вот тогда все эти смерти и прекратились, оборвав все мои моральные терзания. Оборвав ту часть меня, что ещё была человеком. Что ещё могла плакать над телами. Что ещё чувствовала вину.

Я не запоминала лиц преступников, отданных нам для обучения, как не запоминала и тех, кто этих преступников убивал.

Все они сливались в единую массу, безликую и безразличную. Просто фигуры, просто тени, просто цели для защиты или нападения.

Я помнила только одно лицо. Вернее, не лицо, а то, что видела из-за маски. Только глаза. А точнее взгляд, от которого мне до сих пор становилось не по себе. Холодный, пронзительный взгляд, что видел меня насквозь.

Что разглядел мою слабость, мою боль, мой страх. Мальчишка в маске, что метнул нож в моего первого подопечного. Бросок был точным, смертельным, безжалостным. Клинок вошёл точно в сердце. Смерть была мгновенной.

Взгляд полный равнодушия и неожиданного насмешливого понимания. Будто он знал, что я чувствую. Знал, как мне больно. Знал, что я виню себя. И ему было всё равно. Ему было даже забавно.

«Он не первый и не последний, Пантера. А будешь каждый раз расстраиваться, и сама до конца обучения не доживёшь».

Эти слова я запомнила навсегда. Они врезались в память острее любого клинка. Эхом отдаются в голове каждый раз, когда очередной подопечный умирает.

Кажется, тогда я поняла гораздо больше, чем он хотел мне сказать. Поняла, что здесь нет места жалости. Нет места сочувствию. Нет места человечности. Есть только выживание. Есть только сила. Есть только умение не сломаться под грузом чужих смертей.

Гораздо.

– Есть что перекусить?

Я устало взглянула на толстяка и полезла в сумку. Пальцы нащупали остатки провизии. Хлеб зачерствел, но всё ещё съедобен.

Мне и самой невероятно хотелось есть, но нельзя. Голод грыз желудок, но я давно привыкла игнорировать его.

Голод уже давно стал привычным спутником, тупой болью в животе, которую я научилась игнорировать.

Ещё день пути, а там и накормят нормально. Надо только дотерпеть. Только продержаться ещё немного. Только не поддаться слабости.

Организм, стресс, защита. Три основы, на которых строится моё существование. Три кита, на которых держится всё. Три столпа моего мира.

Три основы, от которых меня воротит. Воротит так, что иногда хочется выблевать всё это наружу и забыть. Забыть, что значит жить в постоянном напряжении. Забыть, что такое считать каждый кусок пищи. Забыть, что такое держать щит наготове каждую секунду.

Потому что здесь речь даже не идёт о моральных аспектах бытия. О том, что правильно, а что нет. О добре и зле. О справедливости и милосердии.

Только то, что действительно может функционировать, как часы. Чётко, механически, бездушно. Без права на ошибку. Без права на слабость.

Организм, стресс, защита.

Моё проклятие. Моё наказание.