Глава 24

На секунду мир замер. В нем больше не существовало ни академии, ни сотен лернатов, ни деления на халцедонов и нефритов. Были лишь мы: я и Хэйден. Мои губы и его, неожиданно не такие жесткие, как мне представлялось. В нос забился терпкий запах можжевельника, мокрого камня и озоновой свежести. Наверное, так пахнут сами горы.

— Нет! — визгливый крик Ламии разрушил волшебство момента.

Испугавшись собственной дерзости, я отпрянула от Хэйдена.

Лернаты свистели и улюлюкали; некоторые смеялись, дразня северянина похитителем халцедоновых сердец. Я же стояла и с ужасом осознавала, что натворила — поцеловала нефрита у всех на виду.

По телу начала расползаться удушливая волна жара. Шея, щеки и уши запылали столь сильно, что, казалось, прикоснись к ним — и обожжешься.

— Ах ты, дрянь!

Ламия кинулась на меня, но внезапно перед ней возник Хэйден. Девице хватило секунды, чтобы сориентироваться:

— Я не успела! — закричала она надрывно.

И все вокруг затихли. Внимание десятков пар глаз приковало к Ламии, лицо которой сейчас выражало такое отчаяние и боль, словно именно в этот миг ее род лишился всего.

— Эта дрянь зачаровала сердце Морроубрана! — даже голос звучал идеально выверено: именно с теми нотами горя, что заставляют сердца слушателей сочувственно замирать.

По толпе прокатилась волна шепотков.

— Я слышала это! Слышала, как она хвалилась, что пропитала его подушку зельем лунного сердца! Она нарушила устав, она…

— Что за вздор? — холодно спросил Хэйден, прерывая стенания сапфиры.

Та дернулась и замерла, будто с размаху врезавшись в невидимую стену. Красивые губы искривились, взгляд серых глаз растерянно заметался по толпе. Непонимание, оторопь, сомнения — эмоции сменяли одна другую, отчетливо проступая на лице Ламии. Хэйден наблюдал за ними со спокойным превосходством. Уверенность сквозила в каждой черточке его внешности, в расслабленной позе, в ленивой ухмылке. Я вновь отметила, насколько он похож на суровый край, в котором родился — от него веяло такой же опасностью и величием.

— Э-э? — растерянно выдохнула Ламия.

Я едва заметно качнула головой. Даже самое глубокое потрясение артиэлла должна уметь принимать стойко.

— Не знаю, что это за халцедон, но отдавать свое сердце какой-то серости я уж точно не намерен, — фыркнул Хэйден.

Лернаты поддержали его одобрительным смехом.

— Э-э?! — теперь в голосе Ламии прозвучало возмущение.

Интересно, что ее разозлило больше: мысль, что мэла ее обманула и не выполнила поручение, или пренебрежительный тон Хэйдена?

Колдун тем временем повернулся ко мне и посмотрел с такой смесью пренебрежения и… отвращения, что я отступила. К горлу подкатил тугой ком, но я не собиралась слезами унизить себя еще больше.

— Прошу прощения, артиэлл, — я сдержанно поклонилась. — Я обозналась.

Губы Хэйдена — те самые, которых всего минуту назад касались мои собственные, — насмешливо дрогнули.

— То есть вы, сэла, настолько неразборчивы в связях, что так легко путаетесь? Хотя о чем я? — зеленые глаза прищурились. — Вам, должно быть, без разницы, какого колдуна целовать — лишь бы нефрита.

Слова ударили меня, словно пощечина. Я отступила еще на шаг.

— Что вы, артиэлл? — заставить губы растянуться в улыбке было непросто, но я справилась. И даже виду не подала, каких сил мне это стоило. — Сапфиры тоже вполне подойдут.

В толпе лернатов послышались смешки.

— Яркой вам луны, — я заставила себя вновь почтительно склонить голову, потом развернулась и твердой походкой зашагала прочь.

Спину держала так прямо, словно она окаменела. Плечи расправлены, подбородок поднят. Я шла неспешно, пытаясь подражать Лангарии. Они не заставят меня бежать и не увидят моего поражения. Я не позволю им этого увидеть. Победа противника наступает лишь в тот момент, когда это признает проигравший; когда он сам объявляет себя побежденным.

Я же, хоть и отступила, сбегать не собиралась. Мне все равно, за кого меня примут. Пусть решат, что чести сэле Дельвар Полуночная Матерь отмерила даже меньше, чем дара. Пусть! Пока они думают обо мне как о темной, мне нет дела до их глумливых шепотков. А потом я сбегу, исчезну, словно снег по весне, и никогда не вернусь в Лунную империю.

Однако во всем случившемся есть и хорошее — я выплатила долг. Сердце Хэйдена не пострадало, а сам он не стал преданным псом Ламии. Она говорила верно: зелье лунного сердца рассчитано лишь на темных ведьм и колдунов. Поцелуй светлой нейтрализовал его. Я сама стала блокиратором опасной магии. Вот только и откат пришелся на меня. Не от зелья — от поведения Хэйдена.

Я не задумывалась, куда иду. Движение стало моим способом выплеснуть поселившуюся в груди боль. Оно вводило меня в зачарованный транс, в котором все случившееся казалось неважным. И постепенно, шаг за шагом, вытягивало обиду и разочарование, как опасный яд. Медленно, но настойчиво. Я вышла из Корпуса Ораха, миновала парк, подставляя лицо холодному ветру, нырнула сквозь стрельчатую арку в переходную галерею и, пройдя по ней, ступила в центральный корпус. Коридоры, лестницы, залы… Лишь в главном холле я остановилась.

Повернулась к окну-розе и, закусив губу, позволила себе раствориться в огромном витраже. Я всматривалась в разноцветные звезды, в прекрасный месяц, так похожий на улыбку Полуночной Матери, в замерших в отблесках холодного света людей. Большинство из них держалось кучно, но некоторые стояли в отдалении. Они казались одинокими, но вместе с тем — гордыми и решительными. Они не побоялись уйти от толпы. И пусть свет на них едва падал, именно в них мне виделась настоящая сила.

— Мне тоже нравится этот витраж, — раздался знакомый голос.

Рывком обернувшись, я встретилась взглядом с Хэйденом.

Язык обожгли сотни ядовитых слов, сердце кольнуло постыдным желанием отыграться. Пусть не при всех, но хотя бы сейчас — ответить ему дерзко, насмешливо, попытаться задеть его чувства. Мои губы приоткрылись, но так и замерли.

— Ты хорошо держалась, — улыбнулся Хэйден.

И улыбка его оказалась неожиданно теплой. В ней не было ни насмешки, ни холодного превосходства — ничего из того, что обычно читалось в изгибе обманчиво жестких губ.

— А вот сейчас держишься плохо. Я отчетливо вижу твои эмоции. Хотя, должен признать, они мне нравятся. Тебе идет растерянность. И слабость.

Я задохнулась от возмущения. Хэйден же мягко рассмеялся.

— Слабость — это не всегда плохо. Она пробуждает желание оберегать, заботиться…

— Мне ни к чему ваша забота, артиэлл! — с жаром возразила я и развернулась на каблуках, собираясь уйти.

Однако он не позволил: поймал меня за локоть и удержал.

— Слабая, но гордая, — повторил он то же, что и в наш последний разговор. Потянул на себя, вынуждая повернуться, и заглянул мне в лицо. — От чего ты так самоотверженно пыталась меня защитить?

Я фыркнула, словно безродная мэла, и упрямо сомкнула губы.

— От чего блокиратор?

— От чрезмерной надменности!

Я не могла перестать кипятиться. Слова обиды сами срывались с языка; их никак не получалось удержать под контролем. Однако Хэйден не обиделся. Лишь усмехнулся и посмотрел на меня как-то иначе — словно высоко в горах сошла лавина и… нет, не сняла защитный покров, но сделала его тоньше, позволила проступить ребрам вершин.

— Мне нравится, когда ты не пытаешься держать маску, — произнес он мягко, и от звуков его голоса по коже прокатилась волна мурашек. — Так от чего ты пыталась меня защитить?

— От лунного сердца, — отозвалась я хмуро. — Та сапфира, Ламия, припугнула мэлу, что меняет вашу постель, и вынудила ее использовать вымоченную в зелье наволочку.

— И ты решила, что лучше самой заполучить мое сердце?

Я вспыхнула, точно поймавшая искру труха, и дернулась, пытаясь высвободиться из хватки колдуна.

— Какие гнусные предположения! Я принесла блокиратор! Да, простой. Но он бы помог вам пройти обряд…

— А поцелуй?

Я замерла, тяжело дыша и не сводя взгляда с Хэйдена.

— Блокиратор я приготовила не только для вас, — ответила после краткой заминки, потребовавшейся, чтобы придумать достоверную ложь. — Свою порцию я выпила. Это бы помогло пройти обряд очищения без последствий.

Хэйден несколько секунд молчал, вглядываясь в мое лицо, и будто силился угадать: вру я или говорю правду. Потом усмехнулся.

— Ты что же, думаешь, нас отправляют в академию без защиты от подобных охотниц за мужьями?

Я растерялась. А ведь правда: почему я не подумала об этом?

Кажется, за полгода до поступления Мойры в академию Лангария вызывала колдуна. Не обычного, а из редких — их легко узнать по цветным нашивкам на одежде. Такие развивают крупицы силы, которые большинству недоступны, чтобы со временем войти в одну из закрытых гильдий. Их услуги стоят баснословно, но спрос на них всегда высок.

В тот день, едва колдун появился у парадной двери, меня отправили к себе. Уже наверху, бросая последний взгляд на холл, я успела заметить мужчину в дорогих одеждах и с небольшим, но с виду увесистым чемоданчиком. Колдун пробыл у нас почти два часа. Причем, судя по звукам, пробыл в покоях Мойры. Лангария все это время оставалась с ними. Она же, едва гость ушел, вызвала Ригге. Набравшись смелости, я приоткрыла дверь и в щелку подглядывала, как Ригге выбежала из комнаты, как исчезла ненадолго, а после вернулась, неся стопку чистых полотенец. Отдала их и забрала грязные, перепачканные в крови и чернилах.

Тогда я не связала визит колдуна с предстоящим обучением Мойры в академии. Теперь же все наконец обрело смысл.

Для светских мероприятий обычно хватает защитного артефакта или мощного амулета, но долгосрочный результат могут гарантировать лишь зачарованные письмена, выведенные на коже. Судя по всему, именно ради них Лангария тогда вызвала колдуна. И у Хэйдена, выходит, есть такие же.

Но это значит, я зря переживала? Зря… поцеловала его?

Меня бросило в жар от осознания содеянного. Голова пошла кругом, перед глазами заплясали белые мушки. Пол под ногами поплыл, и я пошатнулась. Упасть мне не дал Хэйден — он мягко подхватил меня и удержал за талию.

В этот момент в холле раздался командный тон Шантара:

— Отойди от нее, Морроу!