Эпилог

Что важнее: мирная жизнь или благополучие большинства? Ответ на этот вопрос я ищу последние одиннадцать лет. Пока безуспешно. Казалось, я вот-вот пойму — что же не дает мне выбрать второе, что заставляет сомневаться? Я почти нашла в себе силы принять правду, как вдруг одно событие заставило рой сомнений всколыхнуться с новой силой.

— Вот ты где, — в комнату вошел Хэйден и, улыбаясь, направился к дивану, на котором я сидела. — А я уж начал переживать, что потерял тебя. Не пугай так больше, — прошептал он, прежде чем поцеловать.

Невольно я покраснела. Сердце в груди забилось быстро-быстро, как у юной артиэллы, впервые почувствовавшей на себе внимание колдуна. Даже спустя столько лет я по-прежнему восхищаюсь мужем — его внутренней силой, крепостью духа и тем неуловимым величием, что присуще истинным сынам севера. И я по-прежнему люблю его так же сильно, как одиннадцать лет назад.

— Что это? — он нахмурился, заметив зажатый в моих пальцах конверт.

— Письмо от Лангарии.

Во взгляде Хэйдена промелькнуло беспокойство. Но уже через секунду оно схлынуло, а сам Хэйден сухо произнес:

— Нет.

— Что — «нет»?

— Раз она написала, значит, у МакМоров появилась надежда на наследницу. И мой ответ — нет.

Широкая ладонь скользнула на мой округлившийся живот. Улыбнувшись, я накрыла ее своей.

— Пока ведь точно не известно…

— В первые два раза твоя мать писала только после рождения. Сейчас она напомнила о себе заранее. Если ей нужна ведьма, пусть обращается за этим к твоей сестре. Наши дети останутся с нами.

Хэйден говорил спокойно, но вместе с тем решительно. Он явно не отступится. И не отдаст свою семью никому, даже Полуночной Матери или Пресветлому Отцу.

Я снова улыбнулась.

— Ты не хуже меня знаешь, что Мойра носит сдерживающий силу амулет. И двое сыновей — лучшее тому доказательство. Однако в письме не просьба, — добавила поспешно, видя растущее недовольство во взгляде мужа.

— Что же тогда?

— Предупреждение.

Я протянула плотные беленые листы, на которых замерли выведенные полуночно-синими чернилами строчки:

«В свое время мне пришлось принять непростое решение ради блага большинства. И это был мой выбор. У тебя же, Илэйн, выбора нет. Будущее всегда туманно, его можно лишь предположить, но никогда — узнать заранее. Пусть за прошедшие годы нам удалось срезать ядовитые цветы ненависти к чуждым детям, но корни опасного чувства все еще сидят в людских сердцах. Твои сыновья в безопасности — север дал им свободу и право следовать зову природы. Но судьба твоего еще не рожденного дитя сокрыта в предрассветных сумерках. Звезды шепчутся, Илэйн. Они чувствуют перемены. Гораздо бóльшие, чем мы переживаем сейчас. И думаю, именно твое дитя станет им началом. Знай, дочь моя, под сердцем ты носишь чудо — дитя, вобравшее в себя как свет, так и тьму. И возможно, именно ему выткана судьба уничтожить остатки живущей в нас ненависти… Будь сильной, будь мудрой, будь терпеливой. И помни: дом МакМора на твоей стороне.

Лангария».

Матушка всегда подписывалась только именем. По крайней мере, в тех письмах, что адресовала мне. Раньше я видела в этом очередное проявление холодности, но с годами разглядела нечто большее — понимание, смирение со сделанным выбором и уважение к моим чувствам. Она не навязывалась, не напоминала о принесенной ею жертве и не ждала скорого прощения. Но иногда я все же хотела увидеть иную подпись. Правда, какую именно, не представляла — слишком привыкла к уже существующим отношениям.

— Дом МакМора на твоей стороне, — хмыкнув, прочитал Хэйден. — Долго же она к этому шла.

Я не ответила — только прижалась теснее к сидящему рядом мужу. Путь каждого из нас оказался непрост: мой, Лангарии, Мойры, Ардена, Хэйдена… Каждый рисковал, каждый заплатил немалую цену. И все ради будущего, ради того, что мы обрели.

Дверь с грохотом распахнулась. С громким топотом в комнату влетели наши сыновья — Алрик и Иден, раскрасневшиеся с мороза. Теплые плащи они где-то скинули, решив остаться в меховых жилетках поверх рубашек. На заправленные в высокие сапоги штаны налип снег.

Следом, важно шлепая, в комнату вошла Эвис. Не сомневаюсь, еще несколько минут назад эта проныра носилась вместе с мальчиками по сугробам, приняв облик очередного чудовища. Причем Алрик с Иденом зачастую сами выбирали, кем хотели видеть Эвис. Алрик, как будущий глава Морроубранов, интересовался темными тварями. Младший Иден — светлыми.

Да, наши сыновья унаследовали разные природы. Старший пошел в Хэйдена. Иден же, как говорят, похож на меня. На ту меня, какой я могла бы стать, если бы с самого начала не прятала светлый дар. Пшенично-золотистые волосы, яркие, пронзительно-голубые глаза — Иден едва ли не светится от переполняющей его силы. Эйхолд с Лорной, у которых кроме Хэйдена детей нет, предложили объявить его своим наследником. Не перед нами — перед всеми домами Солнечного царства. Подумав, мы согласились.

Эйхолд с готовностью принялся учить внука развивать крупицу силы заклинателя. Вилард, воодушевившись примером, хотел было кинуться с такими же намерениями к Алрику, но Хэйден сказал, что справится с обучением сына сам. Правда, заметив промелькнувшую во взгляде отца грусть, согласился разделить с ним эту обязанность.

Наших сыновей любили оба клана — и Морроубраны, и Силлерторны. Поначалу я переживала, что столь сильная любовь может обернуться вседозволенностью. Но нет, каждый член обеих семей не забывал: это будущие главы, пусть пока и юные. На примере друг друга они учили ценить непохожесть, принимать свои и чужие силы.

— Тиамат приехала! — выпалили сыновья хором.

Хэйден встал, помог мне подняться, придержав за локоть, и одарил их серьезным взглядом. Те тут же оглядели себя. Без лишних слов Алрик создал простейшее темное заклинание, сбил им снег со штанов себя и брата. Иден высушил вещи и ковер, на который упали липкие комья. Причем, судя по всему, перестарался с силой — высокий ворс стянулся и едва заметно почернел на кончиках, Алрик поморщился. Да и сам Иден тихо зашипел, попытался незаметно потереть одну ногу об другую, но старший брат толкнул его в бок.

— Все в порядке? — невозмутимо уточнил Хэйден.

— Разумеется, — кивнул Алрик.

— Абсолютно, — заверил Иден.

Я с трудом сдержала улыбку, наблюдая, с какой готовностью сыновья прикрывают друг друга. Сила Идена проявилась лишь восемь месяцев назад, и большинство заклинаний (даже простых) давались ему непросто. Алрик, будучи старше на два года, давно прошел проявление и успел обвыкнуться со своим даром. Он опекал Идена, как когда-то Мойра — меня.

С сестрой мы почти не общались. По крайней мере, лично. Пусть Мойра не знала о существовавшей связи между мной и Арденом, думаю, она интуитивно ее чувствовала. Чувствовала и не желала идти на сближение. Однако письма продолжала писать.

На год позже Алрика у них с Арденом родился первенец. Насколько я знала от Лангарии, проявление его дара вышло мощным. Второй сын появился на свет спустя восемь лет. Отсутствие внучек огорчало Лангарию безмерно, но недавнее вхождение Мойры в Совет Ночи скрасило матушкину печаль.

Как и обещал, Арден позаботился о Кигане. Едва ли не сразу после выпуска тот получил предложение из городского управления Эртентона. Не столица, конечно, но близость к академии делала Эртентон вторым по привлекательности местом. Для безродного мэла такое предложение стало огромной удачей. По крайней мере, так считал сам Киган.

Хэйден тоже иногда наводил справки об успехах троицы. От него я узнала, что через два года после получения должности Киган сделал предложение Ллосе. Она согласилась. А еще через год у них родилась дочка, которую назвали Лэйни. Морриган подался в патрульное ведомство. Разумеется, к границе халцедона не допустили, но в управлении рассудительность Морригана оценили по заслугам. Теперь у него, как у Кигана, хорошая работа и оклад. Четыре года назад он женился на слабой изумруде. И, судя по всему, обрел с ней счастье.

— Что ж, — голос Хэйдена заставил меня вынырнуть из воспоминаний, — в таком случае можно идти встречать Тиамат.

Едва получив разрешение, мальчишки выскочили в коридор проворным ветром. Я проводила их взглядом и посмотрела на мужа.

— Как думаешь, она и в этот раз привезла гневные письма от Роуна? — спросила задумчиво.

— Брось, — отмахнулся он. — Если бы Роун действительно так уж злился, уверяю, он бы связался лично с Вилардом или со мной, как главой рода. А раз он этого не сделал, значит, все не так страшно. Думаю, Роун просто пытается сдерживать Тиамат. А точнее, ее крепнущую дружбу с горгульями. Все-таки их верность должна принадлежать директору, а не молодой нефритовой ведьме. Не удивлюсь, если на самом деле старик просто ревнует!

Я рассмеялась. Прижалась к мужу и уверенно шагнула в открывшийся переход.

Акель Роун встал во главе академии почти сразу после смерти МакФордин — выждал лишь положенный траур. С тех пор и по сей день Акель продвигает идею важности халцедонов. Учит нефритов, сапфиров и изумрудов мириться не только с серыми камнями, но и со слабостью тьмы. И вместе с тем осторожно, стараясь действовать естественно, рассказывает о традициях светлых — заставляет детей ночи увидеть, что на самом деле мы во многом похожи. Независимо от камней в наших кольцах, мы ищем любви, заботы, успехов, новых свершений… И все мы мечтаем быть услышанными, понятыми. День за днем, год за годом Роун зажигает в сердцах темных ведьм и колдунов те же искры, что когда-то зажег в сердцах халцедонов; помогает иначе взглянуть на мир.

Первыми из магистров Акеля поддержали ЛейТора и Торн. Чуть позже — ДисМари и Бранвен. Их примеру последовали другие магистры. Дольше остальных не сдавалась Иштар ДисРона, но и ей со временем пришлось проявить лояльность.

Тиамат, которая уже второй год училась в Академии Полуночи, собирала горгульевские сплетни, записывала их и передавала Хэйдену. Она же сумела наладить общение с кэллером. Как оказалось, он выходил из младшей кровной ветви дома Шантаров. Этим и объяснялась его готовность хранить секреты Ардена. И поэтому же, едва почувствовав изменения курса Шантаров, кэллер быстро приспособился. Как в свое время Роун, он начал говорить о ценности халцедонов, о важности принятия тех, кого раньше считали изгоями.

Лангария оказалась права. Моя смерь — смерть Илэйн Дельвар — стала началом больших перемен. Именно в ту ночь на разрыхленную почву старых порядков упали зерна первых сомнений. И пусть пока проросли лишь первые всходы, но я знала — рано или поздно они принесут плоды. Самые сладкие и самые желанные — плоды мира.

***

Вечером, когда все обитатели замка наконец успокоились после возвращения Тиамат, мы с Хэйдном заперлись в спальне. Он пил горячее вино, я — травяной чай с медом. Треск поленьев в камине добавлял уюта окружающей нас тишине.

Поймав на себе пристальный взгляд мужа, я смутилась.

— Ты прекрасна, Лэйни. Спустя столько лет, проведенных в браке, я не перестаю восхищаться тобой. И с каждым днем люблю все сильнее.

И без того нагревшиеся щеки полыхнули сильнее.

— У всего есть предел, — возразила я робко.

Хэйден улыбнулся. Поднялся из кресла, молча подошел к камину и снял с него ларец, украшенный россыпью мелких камней. Я посмотрела с удивлением.

— Откуда он? Его же там раньше не было.

— Не было, — согласился Хэйден.

Снова сел напротив и, опустив ларец между нами на столик, откинул крышку. Смотрел при этом только на меня.

— Ты ведь так и не узнала насчет артефакта чистого сердца? — спросил он тихо и ответил за меня: — Тогда, уверен, у тебя было слишком много переживаний и забот, чтобы помнить о недоверии МакФордин.

Из обитого бархатом нутра показался артефакт: большой, вытянутый овалом, покрытый ритуальными символами — тот самый, что когда-то давно МакФордин использовала на Хэйдене. И точно так же, как тогда, маленький паук с серебристыми лапками и горящими глазами-опалами занял место на широком мужском предплечье. Стоило Хэйдену сжать камень артефакта, как паук пробудился и с готовностью вгрызся в руку. Опалы замерцали.

Я не торопила. И ничего не спрашивала — только неотрывно следила за происходящим. Дождалась, когда между пальцев Хэйдена заструится свет, когда он полыхнет ярче, и когда Хэйден разожмет ладонь.

В прошлый раз камень стал багряным с видимыми черными вихрями внутри. Сейчас же вихрей не было — только алый, яркий, словно вино в бокале, если смотреть сквозь него на солнце, цвет.

— В нем больше нет тьмы, — заговорил Хэйден, не дожидаясь моего вопроса. — А значит, нет сомнений, неуверенности и страхов. Только любовь, Лэйни. Еще более сильная, чем тогда.

— Ты… боялся? — не поверила я.

Хэйден всегда держался скалой, величественной, незыблемой. Казалось, таким, как он, страх неведом.

— Да, моя луна. Я боялся. Боялся собственных чувств, крепнущих так стремительно. Боялся, что я для тебя — лишь шанс на спасение, выход из готовой захлопнуться ловушки. Боялся когда-нибудь встать перед выбором: ты или тайны севера. Но страхов давно нет. Только уверенность: в тебе, в нас, в моих чувствах.

 Поднявшись, он в два шага оказался возле меня и присел на корточки. Бережно коснулся моих щек, подался вперед и поцеловал. Поцелуй-нежность, поцелуй-забота, поцелуй-страсть. В каждом прикосновении столько эмоций, сколько, казалось, нельзя испытать одновременно. Но Хэйден привычно нарушал правила. Удивлял меня. И любил. Любил так, как могут только северные колдуны. Как может только он.

— Мы ведь защитим ее? — спросила я тихо.

— Ее?

Мне на живот скользнула мужская ладонь. Я улыбнулась.

— Мне кажется, будет девочка.

Хэйден улыбнулся в ответ, тепло и нежно.

— Конечно, защитим. Я никому не дам в обиду ни тебя, ни наших детей. Вы мой мир, и ради вас я готов бороться хоть с империей, хоть с царством. Лишь с одним бороться я не в силах…

— С чем же?

— С желанием поцеловать тебя, — прошептал он, накрывая мои губы своими.

КОНЕЦ