Глава 20

Утро началось с гневного стука в дверь.

И вот я не слышала когда пришла Дана, но этот стук даже сонную меня разбудил окончательно.

Поднявшись, я надела халат, и повязывая пояс, вышла в гостиную.

А за дверью стояли повара из трапезной теневого факультета. Мрачные, даже злые, в белых колпаках и шапочках, с явным желанием убивать меня любимую медленно и с пристрастием.

– Каша, – произнес самый старый из них, – вы ее пробовали?

– Н-нет, – ответила с запинкой, потому что пыталась вспомнить ела или не ела.

– Ну, так попробуйте!– потребовал он.

И Дане всучили поднос с одинокой накрытой крышкой тарелкой. Даже без ложки.

Ложку она сходила, взяла сама, потом подошла ко мне с подносом и сняла крышку с каши.

Мы оба уставились на варево – цвет светло-карамельный, запах приятный, с ноткой сливочного масла.

– Будете пробовать? – тихо спросила Дана.

Подняв голову, вгляделась в поваров и осторожно уточнила:

– Яд поставить не забыли?

Они помрачнели все и сразу. Ну, сочтем за «нет».

– Надеюсь в тарелку не плевали? – не могла не спросить.

Из коридора раздалось чье-то эмоциональное:

– Я ее сейчас сам придушу!

Ладно, поверю.

И взяв ложку, я осторожненько зачерпнула с краю, поднесла к губам. Еще раз понюхала и смирившись со своей печальной участью, засунула в рот.

И на вкус оказалось очень даже.

– Слушайте, – набирая вторую ложку начла я, – а это безумно вкусно.

– Вооот! – возопил главный повар. – И волосы не выпадают! И каша никого не жрет! И никто еще от этой каши не забеременел! И магии она не лишает! И..

– Так, стоп, вот всего кроме потери волос, я не говорила!

– А вам и не нужно! – вставил кто-то сбоку. – За вас остальное сделали слухи. И знаете сколько адептов сегодня пришли на завтрак?

– Сколько? – живо заинтересовалась я.

– Никого! – старшего повара аж затрясло. – Абсолютно никого!

А я между тем уже четвертую ложку схомячила и мне очень даже нравился такой завтрак.

– Слушайте, – продолжая трапезу, сказала я, – а сколько вам тут платят и каковы условия трудового контракта?

Через полчаса не осталось ни каши в тарелке, ни поваров в академии. Так если подумать, то леди Бьорндален, обвинившая меня в обнищании своего дяди ювелира, по сути, была права – с моим появлением хана этой Академии Теней пришла полная.

Над чашкой стоял густой аромат кофе, в десять раз усиленный моей магией. Сама я в кричаще-красном облегающем платье, с красным цветом помады на губах, и распущенными уложенными волнами волосами, готовилась к представлению.

Местом действия мною вновь была избрана многострадальная четвертая аудитория, которую только-только отремонтировали после прошлого представления. Но кто я такая, чтобы жалеть чужое имущество? Не мое – не жалко.

И откашлявшись, я толкнула дверь.

– Ха-ха-ха-ха-ха! – раздалось оглушительное на всю аудиторию.

Не то, чтобы я умела так громко смеяться, но магия творит чудеса – даже окна под потолком и те задрожали.

И едва смех утих, магистр Штормхейд, проводящий лекцию, медленно повернулся от доски и одним движением швырнул мел назад. Мелок, что интересно, попал аккурат в коробочку для мела – Рейвен, похоже, никогда не промахивался.

Но это мелочи, главное ведь что в меня мелом не швырнули.

– Ха-ха! – продолжила я выступление, приподняв край платья так, чтобы были видны бежевые туфельки на высоком каблуке.

На меня помятые, недовольные и голодные адепты Тени смотрели так, словно тоже хотели убить. Какое кровожадное сегодня выдалось утречко.

Но меня такие мелочи точно не могли остановить.

– Ха! – и я направилась к магистру, держа и поднос и подол платья, а главное – громко дыша.

И вот так вот, дышая, я героически приблизилась к магистру, и протянув ему кофе, вопросила:

– А почему вы такой мрачный? А почему не рады невесте? А почему тут так тихо? А почему тема лекции «Убийственные заклинания Тени»? А..почему только заклинания Тьмы?

Так, пять « а почему» достаточно? Ингрид писала про два раза подряд, но я решила, что чем больше, тем лучше. И да – я перепутала Тьму и Тень, надеюсь, он сейчас взбесится.

Но совершенно неожиданно, вместо того, чтобы психануть, Штормхейд протянул руку, взял чашечку с кофе, и произнес:

– Красивое платье, ты в нем неотразима. Кофе? Я тронут, правда.

И он медленно, глядя прямо мне в глаза, сделал глоток. Потом другой. Потом допил все, и даже похвалил:

– Отлично сварено.

Да ладно!

Он серьезно?

– Вы же не любите кофе, – пробормотала я, теряя почву под ногами.

– Этот отлично сварен. Мне нравится, – опроверг он собственные предпочтения, будто они не имели значения.

Поражение. Полное.

– Жаль, яд туда насыпать не додумалась! – прошипела, разворачиваясь к выходу.

– Постой, – мягко остановил он, но я уже не слышала.

Шла, не чувствуя пола под ногами: в голове гудело, а в груди – пустое жжение.

«Хана тебе, Штормхейд», – мысленно пообещала я.

Камин в моих покоях трещал, отбрасывая тени на потолок. Я сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела, как первые снежинки падают за стеклом – медленные, точно размышляющие, прежде чем коснуться земли.

На столе стояла чашка. Горький травянойнастой, который Дана заварила «для нервов».

Из неиспользованного у меня оставались фразы «я тоже была одиноким ребенком» и «ты слишком серьезный». Даже на мой несведущий взгляд этого было удручающе мало.

Но, увы, и изучение дневника Ингрид не дало мне необходимой информации.

Почему-то эмоциональных описаний больше почти не было, только сухое:

«Сегодня он впервые подал руку, когда я спускалась по лестнице.

Не из вежливости – по инерции.

Это успех».

Сегодня он спросил: «Ты всегда такая спокойная?»

Я ответила: «Только когда рядом кто-то, кто не требует объяснений».

Он молчал.

Потом кивнул.

Это был первый раз, когда попытался понять.

Я на правильном пути».

«Сегодня я дозировала улыбку.

Улыбнулась не сразу.

Чтобы ждал.

Чтобы думал, что он заслужил.

Все идет по плану».

«Сегодня я позволила ему помочь.

Не потому что мне нужна была эта помощь.

А потому что он должен был почувствовать, что я от него зависима.

Это важно.

Он запомнил».

«Он посмотрел на меня в зеркале.

Я не повернулась.

Пусть думает, что я не заметила.

Он все чаще смотрит на меня, это хорошо».

Вот у нее все было не хорошо, но по плану. У меня так не получается, что бесит.

И бесит контраст между нами – Ингрид была планирующей, словно выстраивала шахматную партию, а я ворвалась в Академию Теней как стихия, не зная даже банальных правил игры.

Может тоже начать вести дневник?

Но увы, даже сама мысль об этом, отдавала горечью поражения – если я запишу все исходные данные, станет кристально ясно, что выхода из сложившейся ситуации нет. Штормхейд по сути заполучил контракт на максимально выгодных условиях и мне крыть было нечем – по всем пунктам у него уже был предоставлен наилучший вариант.

И если в ситуации с Ивором я видела выход, то в ситуации со Штормхейдом его не было.

И тут даже яд в кофе не поможет – магистр уже неуязвим, а себя убивать не хотелось, все же папа будет горевать, да и самой еще жить хочется.

С этими мыслями я села за работу – у меня скопились отчеты от двух управляющих, и если с господином Акселем я еще могла отослать половину папе, то отчеты от господина Бергера должна была оценивать только я.

Я просидела за столом до самой ночи, перебирая строки отчетов, и цифры действительно успокаивали:в них не было ни тени, ни тьмы, ни Штормхейда – только чистая арифметика прибыли и убытка. В свете лампы бумаги казались островком, где можно было не думать о том, что за дверью уже выстроился новый мир, в котором я не хозяйка, а собственность, навечно запертая в золотой клетке.

Но один плюс, должна признать, все же имелся – Штормхейд не Ивор Рагнаэр, его я хотя бы не ненавидела и не боялась.

Ночь выдалась теплой, почти безветренной; от садовых фонарей в воздухе стояло мутное золото, и по гравию было приятно идти, не рискуя споткнуться. Гриф шел рядом, молча, как человек, который уже все понял и принял: его теневая карьера закончилась, зато началась новая – охрана, сопровождение, круглосуточное присутствие. Он даже не пытался спорить, когда я попросила остаться у северного входа – просто кивнул и отступил в тень колонны, оставляя мне последние метры пути в одиночестве.

Куст нашла почти сразу – высокий, плотный, будто специально выстроенный для тайных передач. Внутри, между ветвей, лежал конверт из плотной серой бумаги, без воска, без адреса, только сложенная конвертом бумага. Я выдохнула, прогнала тревогу и разорвала край.

Лист был тонкий, словно боялся тяжести написанных слов:

«Как сильно ты меня ненавидишь?»

Вопрос тяжелым грузом повис в ночи.

Я перечитала еще раз – и еще; каждый раз буквы казались все острее. Ненавидишь? За что? За молчание? За то, что не искал?

Память метнулась назад – к озеру, к смешным письмам, к тому, как он читал вслух мои заклинания, пока я, не умея еще писать, рисовала их палочкой по песку. Мы были детьми, и между нами не было ни титулов, ни расчетов, ни великих обязательств и все было так чудестно..

Но вот теперь он спрашивает, как сильно я его ненавижу.

Словно он – виноватый.

Словно я – та, кто должна простить.

Я опустилась на корни куста. Вокруг – тишина, и четкий выверенный сад академии. «Как сильно ты меня ненавидишь?» – и ни слова о том, где он, почему скрылся, что случилось тогда, в тот день, когда все рухнуло.

Только вопрос. И под ним пустота, в которой я не нахожу ни злобы, ни обиды. Только боль от того, чего я не знала, а он думал, будто я могу его ненавидеть.

И тут рядом раздалось:

– Дева, поднялась бы ты, земля холодная.

– Я на корнях сижу, Ходэ, – ответила устало.

– Все равно– от земли холодом тянет, – упорствовал он.

Поднялась, тяжело и обессилено.

Что же случилось такого, что Кейос задает мне подобные вопросы? Чего я не знаю?

Ивор на что-то намекал, но у меня не было желания идти выяснять что-то у Ивора, я его даже видеть не желала.

Но что же случилось с Кейосом?

Достав ручку, честно написала:

«Не было ни дня, ни часа, чтобы я не вспоминала о тебе. И никогда, абсолютно никогда, я не испытывала к тебе ненависти. Давай встретимся и поговорим обо всем, я скучаю о тебе, и волнуюсь. Но что бы ни случилось, знай – я очень рада, что ты жив, и всем сердцем надеюсь, ты невредим и счастлив».

Дописав, протянула письмо Ходэ.

Монстр принял письмо осторожно, словно оно было сделано из тончайшего стекла, а не из обычной бумаги. Его огромные пальцы, больше похожие на переплетенные корни старых деревьев, на мгновение замерли, коснувшись края конверта.

– Невредим и счастлив.. – пробасил Ходэ, и в его голосе мне послышалась странная, почти человеческая печаль. – Хорошие слова, дева. Редкие для этих мест. Здесь обычно желают власти или забвения.

Возвращаясь к входу, я шла медленно, прислушиваясь к собственному дыханию. Вопрос Кейоса все еще звучал в ушах: «Как сильно ты меня ненавидишь?». Такое чувство, словно кто-то подложил мне в карман камень, который нельзя ни выбросить, ни оставить.

Гриф ждал там, где и обещал, не двигаясь, не шумя, как хорошо обученная тень. Увидев мое лицо, он не спросил, что случилось; просто шагнул рядом, и мы пошли вдоль аллеи, не разговаривая. Только когда ворота корпуса показались, он тихо произнес:

– Я не знаю, что вы делали там, но мне кажется, это опасно.

– Абсолютно точно нет, – успокоила его.