Глава 26

В целом, меня всё устраивает. И это… так непривычно.

У меня есть Габриэль.

И Ларс у меня в принципе тоже есть.

И моя магия.

Каждые две недели ещё до рассвета мы с Мэй и Леном выезжаем в Тарол, где нас неизменно встречает адьют, так ни разу и не снявший маску с лица. В отличие от самого первого раза, последующие выезды оказались более чем насыщенными, как информацией, так и практикой.

Во второй наш выезд в Тарол адьют начал рассказывать историю королевской династии. Кое-что было нам до этого неизвестно, а что-то мы, разумеется, уже знали из школьных уроков истории, например, то, что в своё время наша страна переживала непростые, но весьма частые периоды гражданских войн и тотальной разобщённости населения, поэтому установилась традиция именовать правителей по всегда преданной и принадлежащей им столице, а не государству в целом — Тарольскими. Сказать по правде, лично мне на моём хуторе до всевозможных устоев, событий и интриг королевского двора просто не было никакого дела — настолько далёким казалось это всё от моей собственной жизни, полной мелких повседневных забот: игр и учёбы. Я знала, что у нас имеется коронованный правитель, что у него есть жена, дочь и сын, но какие-то подробности были мне — и в равной степени всем остальным хуторским жителям — совершенно неинтересны. Где-то есть боги, где-то демоны, где-то короли, но между их мирами и нашим пролегает бездонная и бескрайняя пропасть — как-то так.

И вдруг оказалось, что это очень даже реальные живые люди. И я могу ходить по построенному для них дворцу, и однажды — возможно, даже очень скоро — смогу быть представленной им лично. И они действительно всё решают, и от них зависит столь многое. Например, судьба нашей Академии. Да что там, всех Академий. Всё и вся.

Есть ли магический дар у Гриона Тарольского? Об этом никто ничего не говорил, но было как-то странно думать о том, что человек, дара не имеющий, может держать в узде такое количество одарённых просто силой традиций и кем-то там установленным правом. Я впервые задумалась об этом вопросе, а ещё о том, как же пропустил король заговоры против магов — семьи сэра Лаэна, семьи Менел… Но спрашивать у нашего рассказчика пока не решилась.

Может быть, чуть позже…

Королевскую семью вживую видели очень редко. Есть ряд праздников, по большей части общегосударственного масштаба, а также религиозных, на время которых она нарушала своё уединение и выходила "в народ" — под народом в данном случае подразумевался достаточно узкий круг избранных, высокопоставленных, знатных, родовитых и прочее. Во всё остальное время связь Гриона Тарольского и его подданных осуществлялась через разветвлённую и отлаженную систему более или менее приближённых к нему посредников.

Хотя историю и прочие предметы, где надо больше пассивно слушать, чем что-то делать, я никогда особо не любила, рассказы адьюта слушала внимательно — ведь это было не что-то далёкое и абстрактное, а самая настоящая реальность, буквально стоящая за стенкой. Впрочем, иногда речь заходила и о прошлом, но мне это тоже отчего-то казалось важным.

— Основатель Академии Джонатан Оул, по сути, никакую Академию не основывал, — задумчиво говорил адьют, а я невольно поражалась тому, насколько звучный у него голос, если столь отчётливо доносится даже через плотную кожу маски. — Он добровольно отказался от голоса и от слуха, и, погрузившись в медитацию, уйдя внутрь себя, добился небывалых успехов.

— А каких именно?

Адьют неопределённо качнул головой. Он не любил, когда его перебивали.

— Исследования именно сэра Оула были подчинены преимущественно его собственной жизни, его телу, он не был амбициозен, и жизни других людей мало его волновали. Тем не менее, именно его можно назвать первым выдающимся магом смерти. Оул мог погружать людей и животных в длительный и краткосрочный стазисы, владел всеми четырьмя стихиями одинаково легко, мог состарить любую материю, снять практически любое наложенное заклятие и сделать так, чтобы наложенные им заклятия снять никто не мог. Поднимал мёртвых, разумеется.

— Но жизнь не возвращал? — снова не удержалась я.

— Нет, — коротко ответил адьют. — Среди двенадцати первых последователей Оула вскорости произошёл не то что бы раскол… скорее, разделение. И та, и другая шестёрка магов использовала методику Оула — отказ от речи и слуха, но маги достигали различных результатов по причине того, что данная им сила изначально была разной природы.

— Маги жизни и маги смерти? — тихо спросил Вейл.

— Верно, — адьют явно собирался продолжить, но вдруг тишину нарушила Мэй: её дрожащий голосок прозвенел неожиданно громко, отчего она залилась краской от шеи до самых корней волос:

— Пр-ростите, отказ от речи и… слуха?

Мы с Леном тоже выжидательно замерли.

— Совершенно верно, — спокойно ответил адьют. — Первый курс Академии предполагает безмолвие адептов. Второй — тишину. Разве вам не рассказывали?

…Нет, нам ничегошеньки не рассказывали. Демоны! Как мы должны будем учиться, если нас лишат даже возможности слышать?! Демонов Джонатан Оул с его новаторским подходом к образованию…

Мы сидели в пустующей допросной — скорее всего потому, что здесь было безлюдно и тихо — оставалось только порадоваться тому, как мало в нашей стране не законопослушных граждан, но порой мне казалось, что адьют просто постепенно решил приучать нас к этому неуютному местечку.

— Несмотря на то, что маги жизни с самого начала ставили перед собой крайне высокую и благородную цель, они никогда не гнушались никакими средствами для достижения оной. Именно из-за их экспериментов с… — адьют позволил себе небольшую паузу, — с живым материалом королевская власть вскоре обратила внимание на немногочисленную коммуну Джонатана Оула и стала разбираться с тем, какие идеи внедряет сей благородный наставник. Однако к тому времени Оула не стало. Он был тогда уже очень и очень стар, но многие предполагают, что дело было не в возрасте. Просто сэр Молчун, как прозвали его местные крестьяне, не желал разбираться с последствиями своего учения, после чего и ввёл сам себя в долгосрочный стазис, из которого его уже никто не смог вывести.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так он до сих пор жив?! — благоговейно прошептал преданно внимающий адьюту Лен.

— Адепт Вейл, не говорите глупостей, с тех пор прошло три сотни лет, это попросту невозможно…. Так или иначе, но Тарольская королевская династия обратила внимание на последователей Оула. И эти взаимоотношения отнюдь не были простыми.

Мужчина замолчал, а я неожиданно посмотрела на его обтянутые тончайшей телячьей кожей кисти рук. Пальцы слегка подрагивали, и, похоже, он был не в силах справиться с их неритмичным тремором. Неужели маска всё же вынужденная мера, а не желание сохранить инкогнито?

Мне стало неприятно и захотелось прервать молчание.

— Не были простыми для кого?

— Для обеих сторон, — уклончиво отозвался наш добровольный лектор. — Ряд магов… не пожелал завершить свои противные небу и человечеству эксперименты и взять ответственность за уже содеянное, так что они понесли заслуженное и довольно суровое наказание. При этом они сопротивлялись и… мстили. Семья Гертина Тарольского, сына основавшего этот дворец Гратриха, пострадала, его жена и дочь погибли.

Мы удивлённо переглянулись. Я, конечно, знатоком истории не была, но вряд ли забыла бы столь чёрную её страницу.

Королева и принцесса погибли в результате стычки со вздорными магами?! И эти маги не просто не были развеяны на ветру — может быть, и были, кстати — но королевская династия поддержала и продолжает три столетия поддерживать существование Академии, основанной соратниками убийц?

***

В отличие от довольно-таки путанных и не всегда определённых рассказов, практика была более чем конкретна. Нам показывали магические плетения — причём чаще всего даже не объясняя подробно суть и предназначение заклинания. В первые три выезда мы должны были просто распутать или уничтожить их. В случае затруднений адьют помогал нам или подсказывал, но делал это с очевидной неохотой. За работой трех адептов следил, пристально, внимательно, я чувствовала кожей его оценивающий и холодный взгляд, который отчего-то полностью выбивал меня из состояния душевного равновесия, так что нередко магические нити предательски лопались, и приходилось их сперва тайком восстанавливать, а потом возвращаться к первоначальной задаче. Это было непросто. В Академии я привыкла к учебному, то есть так или иначе немного сниженному формату нагрузки, тогда как здесь всё было по-настоящему.

В четвёртый выезд — предпоследний перед летними каникулами и началом обучения на втором курсе — мы отправились не по проторенной дорожке вниз в подземелье королевского дворца, а напротив, узкой и тёмной лестницей поднялись наверх. Мне показалось, что наш путь вёл гораздо правее изначально намеченного пути, но этого быть не могло — тогда мы бы оказались в личной королевской башне. Интерьер лестницы и небольшого узкого коридора был донельзя строг — никаких ковров под ногами, никаких картин на стенах.

Каменный пол. Окошки в форме арок на стенах, небольшие, чем-то напоминающие бойницы. Несколько светящихся сфер, медленно покачивающихся под потолком. Мы миновали две или три наглухо запертые двери и свернули в четвёртую — адьют достал ключ и вставил его в скважину замка, из чего я сделала вывод, что в комнате никого нет. Однако я ошиблась.

Окно, прикрытое глухими занавесками, плохо пропускало свет. Глаза, постепенно привыкавшие к полумраку, выхватывали то одну, то другую фигуру: массивный шкаф с прозрачными, видимо, стеклянными дверцами и какими-то склянками, напомнивший мне шкаф тогда ещё аптекарши леди Адаи, круглый стол с прозрачным графином в центре, кровать с балдахином — видела такие на паре картин в школе. Тело на кровате, с головой укутанное в белые простыни, так, что видна была только одна рука, бледная, как молоко, и тонкая, словно плеть. Трудно понять, мужская или женская.

Тишина затягивалась.

— Кто это? — тихо спросил Вейл.

— Что с ним? — не менее тихо добавила я.

— Правильный вопрос, Джейма. Не кто, а что. Что с ним?

— Стазис…

— Смотрите глубже.

И мы смотрели.

А потом я до головокружения выжигала мельчайшие, едва ощутимые глазу абсурдным образом словно бы склизкие на ощупь нити, означающее гниение вырывающейся из-под стазиса плоти. И когда перед глазами начали мерцать стремительно ускользающие от фокусирования черные мушки, я почувствовала неожиданный прилив сил, почти как тогда, на тестировании проректора Алахетина. Леннард поддержал меня, и если бы не он, я бы, кажется, упала бы в обморок.

В какой-то момент я столкнулась с поразительным явлением. В опутывавших, буквально пронзающих больного нитях плетений "лишними" были не только болезнетворные темно-серые нити, но и другие, ржаво-оранжевого цвета. И эти самые оранжевые нити вели себя… странно.

Они мне мешали, как… как живые, как разумные! Опутывали серые, укрепляя, поддерживая их, невообразимым образом подползали под моё пламя, отражая, отталкивая его. Прежде я никогда с подобным не сталкивалась.

И, на мой взгляд, такое могло означать только одно: это была не просто болезнь. Это была наложенная, сознательно, специально наведённая болезнь. Тяжёлая, омерзительная, трудноизлечимая — в запущенной форме почти наверняка смертельная.

Выжигать надо было не только серые, но и оранжевые нити, и при этом не задеть другие, защитные и полезные! Вот ведь…

Я не владела своим пламенем столь виртуозно и филигранно. Адьют смотрел холодно, равнодушно, и обращаться к нему не хотелось до зубовного скрежета.

Мрачно поводила глазами по стенам и вдруг увидела сиротливо стоящую в уголке Мэй. Моя однокурсница никогда не лезла телегой впереди лошади, и, сказать по правде, меня всегда это немного раздражало. Но сейчас я ей почти позавидовала: я бы и сама держалась подальше от наведенных проклятий, да только сама не знаю, как, всегда оказывалась на передовой.

Мэй поймала мой взгляд и тут же подошла ближе. Всё-таки вынужденная немота сделала нас… чувствительными друг к другу.

И, тем не менее, страшно подумать, что будет, если нас лишат ещё и слуха. Может быть, мы все-таки сойдём с ума. А может, достигнем просветления, как сэр Джонатан Оул, начнём понимать друг друга даже без взглядов, а перед выпускными экзаменами введём себя в долгосрочный стазис на триста лет?..

Мэй коснулась моего плеча горячей ладошкой, и я вздохнула. Пламя текло узкой струйкой, а хищные оранжевые нити, поддерживающие проклятие, вяли, оседали, словно сворачивались — они были магической природы, и моя соседка могла их гасить.

Так мы и работали втроём, и в какой-то момент я поняла, что нитей не осталось, и пламя, потерявшее цель, вращается надо мной, как космический спутник, а Мэй и Леннард держат меня за руки, пытаясь одновременно остановить позорное падение ослабевшей тушки Джеймы Ласки как влево, так и вправо. Адьют тяжело поднимается со своего стула, в несколько шагов преодолевает расстояние между нами — я вдруг с ужасом думаю, что сейчас он подхватит меня на руки, и неимоверным усилием пытаюсь удержаться в вертикальном положении — но нет. Он только касается исхудавшего, тончайшего запястья больного. То ли считает пульс, то ли каким-то ещё образом анализирует его состояние. Поворачивается к нам.

— Вы справились, — и, отдельно, мне:

— Ты справилась, девочка. Я рад, что не ошибся в тебе. В вас троих.

…и мое сердце на мгновение наполняет немыслимое, какое-то детское счастье.

***

— Иногда и умного надо предостеречь, — с важным видом произнёс Ларс, а я закатила глаза, испытывая огромное желание то ли треснуть его по голове, то ли потрепать, как раньше, по короткому ёжику тёмным волос.

Впрочем, не стоит.

Тоже мне, храбрецы и воины, перестраховщики! То сэр Джордас со своим неглисиумом, то эти со своими пословицами и поговорками…

Неужели правда завидуют?

Я обнимаю Габриэля, и, уже не смущаясь Ларса, целую его. Несмотря на то, что моих выездов в столицу было всего пять, несмотря на то, что практически всё остальное время я провожу с Габриэлем, а после занятий — и с Ларсом тоже, я чувствую вину и смущение.

Но я же ни в чем не виновата! Я не делаю ничего плохого, даже наоборот: я учусь помогать людям, а в будущем — целой стране! И всё равно кажусь самой себе предательницей.

Демонова совесть, к чему вообще эти её беспричинные муки?

Мы ждали каникул, я по большей части собиралась наведаться к Джеймсу и улучить момент с ним поболтать — я не видела и не слышала его три с лишним месяца, а описывать всё в письмах не хотелось по ряду причин. Я безумно по нему соскучилась! Однако с каникулами не вышло.

— Джейма Ласки, — не поднимая глаз от вороха каких-то пожелтевших, древних на вид бумаг, — пробормотал сэр Алахетин. — Каникулы вам явно не требуются, вы же только несколько месяцев как поступили. Позанимаетесь в библиотеке, плюс проведём индивидуальные консультации с теми преподавателями, у кого будет такая возможность.

— Вы хотите сказать, что я хоть где-то, хоть в чём-то, хоть как-то уступаю другим?! — закипая, прищурилась я. Видимо, поездки в столицу поспособствовали развитию скрытых дерзостных ресурсов

— Нет, — признал проректор, и наконец, с видимым нежеланием оторвался от своих документов. — Но правила есть правила. Несмотря ни на что, официально вы переступили порог Академии только в апреле. Здесь вы будете… в большей степени под присмотром.

Я снова с трудом удержала рвущееся наружу пламя.

— Если вы… если вы всё знали, то какого… демона пытались меня тогда завалить?!

— Идите, Ласки, — устало произнёс Алахетин. — Леди Корнелия, знаете ли, тоже любила позакатывать мне сцены в этом кабинете.

— Так это из-за неё? — вдруг осознала я. — Но почему..?

— Нас учили, что судьбы нет, что мы творим свою жизнь сами, а боги, создавшие наш мир, более не вмешиваются в ход его существования, — вдруг как-то невпопад сказал проректор. — Может быть, это и так, но демоны определённо не связаны подобными обязательствами. Я не верю в судьбу, адептка, точнее, не хотел бы верить в неё, но когда я смотрю на вас, юная леди, мне определённо кажется, что фатум существует. И в вашем случае она ведёт вас чужой дорогой. Дорогой, в которой слишком мало чего-то хорошего.

— Вы её не уберегли, — резко — резче, чем надо — сказала я.

— В стенах Академии ей ничего не грозило. Но она не пожелала продолжить обучение.

…Не пожелала, потому что ждала Джеймса. Но говорить об этом я, конечно, не стала.

— Что вы от меня хотите? — слишком резко, слишком, но как мне надоели эти намёки и загадки.

— Я бы хотел, чтобы вы были менее… заметны.

Разговор состоялся в послезакатный час, я вышла из главного корпуса и немного постояла у входа, глядя в ещё розовое небо в густо-синих разводах туч.

Быть менее заметной? После того, как семнадцать лет меня вообще никто не замечал? Я так долго была серой, не видной, не видимой, пусть даже и с даром, но — самой обычной, никакой. И продолжать таковой оставаться совершенно не хотелось.

Я тряхнула медно-рыжими волосами.

Вот моя суть. Быть яркой. Сильной, смелой, незабываемой. Огненной. А судьба… в судьбу я тоже не верю. Разве что в ту, которую мы творим сами.

***

— Джейма — адьют отбивает пальцами какой-то сложный ритм. То ли это просто его успокаивает, то ли так легче скрывать очевидно раздражающую, но неконтролируемую дрожь в пальцах. — Джейма, в прошлый раз вы прекрасно поработали со снятием заклинания. Вы спасли человеку жизнь.

Находиться с ним один на один мне неуютно. Некомфортно. Но Мэй и Леннарда увёл с собой некий незнакомый мне маг. Они тоже смотрели на меня, как дети, которых первый раз привели в школу — жалобно и тревожно.

— Не я одна, сэр. Нас было трое. Одна я бы вряд ли справилась.

— Да, да, понимаю, задача была не из простых… — тук, тук-тук, тук. Завораживающий и в то же время нервирующий стук.

Тук.

Тук-тук.

Тук.

— Иногда, — я вздрагиваю от звука его негромкого голоса. — Иногда, Джейма, наша служба на благо родины, человечества и близких нам людей, бывает сложной. Очень сложной. Болезненной. Даже мучительной. Каждый из нас знает, через какие трудности и внутренние барьеры приходится порой перешагивать, хотя не всегда может поделиться подобным вслух. Но это необходимо. Это часть роста. И плата за то, что мы получаем взамен.

Тук.

Тук-тук.

Тук.

— Вы помните то магическое плетение, Джейма?

— Д-да, сэр.

Тук-тук.

— Могли бы вы попытаться его… повторить?

— Что? — недоумённо сказала я. — Попытаться что сделать? Снять ещё раз?

— Не снять, Джейма. Повторить. Наложить самой.

— На кого?!

— Да хотя бы на меня.

— На вас? Наложить то самое заклинание?!

— Да, — из голоса адьюта вдруг исчезает уступчивая мягкость, словно под бархатной оболочкой прощупывается стальной трос. — Сделайте это, Джейма. Не думайте, просто сделайте. Прямо сейчас.