Глава 32
/прошлое/
Я жду, когда за мной приедут.
Жду, когда меня заберут.
Сейчас очень рано, наверное, часов пять утра. Я не смотрю на огромные часы на башне, нет необходимости — внутренний будильник никогда меня не подводит.
Правда, в последнее время мой организм совсем слетает с катушек, очевидно, магическое истощение дает о себе знать. По утрам еле-еле заставляю себя подняться, проснуться, стряхнуть тёплую тяжелую сонливость и лёгкую тошноту.
А ещё постоянно хочется есть, всё подряд, даже то, что раньше не любила. Наверное, тело изо всех сил пытается восстановить выкаченную энергию.
Сегодня меня снова везут в Тарол. Организм отчаянно сопротивляется бодрствованию, запястья и лодыжки тяжелеют, низ живота протестующе ноет — на фоне всех переживаний и переутомлений сбился цикл. Больше всего на свете мне хочется бросить на землю маленький саквояж и подняться к Энтони. Раздеться и лечь к нему, обнять руками и ногами, горячего, спящего, и ни о чём не думать, ничего не делать, ничего не решать. Сейчас я уже не жалела, что наши отношения бесповоротно пересекли границы "нежных влюблённых" в сторону "любовников". Это даёт больше, чем отнимает. Что вообще это отнимает, если я планирую прожить с ним всю жизнь?
В ближайший выходной, когда я надеялась спать и ни о чём не думать, собираются приехать родители Энтони, и он планирует нас познакомить. Вообще-то подобное не разрешается, но для Фоксов, вероятно, сделали исключение. Для подготовки к "смотринам" у меня нет ни времени, ни сил. Надеюсь только, что после сегодняшнего выезда я останусь без явных следов телесных повреждений на видных местах.
Чтобы Энтони ничего не заподозрил и ни о чем не переживал, я научилась скрывать следы агрессивного магического воздействия, не нивелируя, излечивая его, а перенаправляя с внешней стороны вовнутрь.
Всё это убивает меня. Медленно и неотвратимо. Надо продержаться, я должна просто продержаться, осталось совсем немного, — я едва сдерживаю очередной приступ тошноты.
Приближающаяся ко мне фигура в тёмном плаще с капюшоном заставляет недоумённо подняться с места. Что ещё за провожатые? Должен подъехать просто экипаж.
В последнее время даже нас троих, меня, Лайса и Джаннинга, стали отвозить в столицу по очереди.
Женщина — ибо это женщина — мне знакома, хотя мы виделись, по сути, только на двух приветственно-запечатывающих церемониях в начале первого и второго учебного года и мельком, в коридорах. Адриана Сейкен, глава факультета жизни. Вероятно, она молода, но в её случае возраст удивительным образом не читается.
Её прямые тусклые русые волосы обрамляют худое невыразительное лицо. Голос я слышать не могу, печати безмолвия и тишины снимут с меня только по приезду, но отчего-то помню, что он такой же бесцветный и тусклый, как и вся её внешность.
Что ей от меня надо? В такую несусветную рань…
В сердце вспыхивает безумная безосновательная надежда на то, что леди заберёт меня отсюда, что она по некой неведомой мне причине попросту была не в курсе происходящего, а вот сейчас узнала и категорически против подобных измывательств над студентами…
И, словно отвечая на невысказанную немую мольбу, она кивает мне, берёт меня за руку и увлекает за собой. Не в сторону общежитий, не в сторону главного корпуса, а прочь, к центральным воротам.
Там, словно надсмехаясь над моей наивной верой в чудо, стоит запряженный экипаж.
Не тот, который отвозил меня во дворец, к адьюту. Другой. Но — экипаж.
Повинуясь жесту леди Сейкен, я сажусь внутрь, чувствуя, как нервная дрожь прошивает тело. Глава факультета жизни устраивается рядом, что-то говорит, наверное, кучеру: я вижу, как движутся худые бесцветные губы леди, но не могу разобрать ни слова.
Экипаж трогается.
Мне страшно.
***
Едем мы долго, и мне отчего-то кажется, что по тому же маршруту, и дорога занимает примерно столько же времени. И когда мы наконец-то выходим, леди стремительно движется по направлению к высокому зданию, тающему в удивительно густом молочном утреннем тумане, но боли, до зубовного скрежета напоминающего ненавистный королевский дворец.
Впрочем, чему я удивляюсь. Все они заодно.
Она снимает с меня печати, не слишком-то церемонясь, грубо, словно вытаскивая кляп изо рта пленного шпиона для допроса.
Ведёт за собой, тем не менее, в полном молчании, и только придя в одну из бесчисленного множества комнат, в которой я не была, заглядывает в лицо и снисходит до каких-то объяснений:
— Здравствуй, Корнелия.
Я молчу. Всё равно слов от меня никто никаких не ждёт.
Сколько всего я делала здесь раньше! Лечила от проклятий и накладывала проклятия. Снимала боль и причиняла боль. Никогда не видела лиц. Не слышала имён. О чём-то догадывалась, но чаще просто механически выполняла то, что мне говорили. Сначала на что-то надеясь и во что-то веря.
Потом — из-за страха.
Однажды — и не без умелых завуалированных подсказок адьюта я поняла, сколько раз перешла грань добра и порядка. Разумеется, я так и не узнала, кто он, просто понимала, что — лицо, максимально приближенное к короне, творящей закон и возмездие. И он имеет возможность поставить меня перед этим самым законом, занеся над хорошенькой рыжей головой дурочки-адептки это самое возмездие.
Как я так глупо попалась?
"Ты же убила его, девочка"
Голос адьюта, мягкий, вкрадчивый, всё ещё звучит в голове, я стряхиваю ненужное воспоминание.
Теперь уже не важно, что тогда я просто делала то, что мне говорят. Что я понятия не имела, кто тот человек, чьи магические нити переплетала, повинуясь чужим указаниям, не понимая, что творю и какие последствия могут быть. Если орудие разумно — наказывают орудие.
И сейчас, с какой бы целью не позвала меня леди Сейкен, это вряд ли сможет как-то изменить ситуацию к худшему.
…Я ошибалась, думая так.
***
Леди не тратит время на аргументы.
— Есть человек, с которым нужно поговорить.
Молчу, равнодушно ожидая продолжения. Преодолевать клятвы и печати я ещё не пробовала. Свои, по крайне мере, снять не смогла, хотя и пыталась несколько раз.
— Задавать вопросы буду я. Ты сделаешь так, чтобы он отвечал.
Пожимаю плечами. Звучит довольно смешно. Что такого смогу сделать я, с чем не справляется одна из глав Академии? Держать у шеи допрашиваемого нож? Напугать его огнём?
Адриана Сейкен открывает узкую неприметную дверцу, и из удивительно светлого, ослепительно белого помещения вырывается сноп морозного, какого-то зимнего, очень холодного воздуха.
— Иди.
— Леди, — против воли мой голос звучит жалко. — Леди, я не поднимала мёртвых людей вот так, одна. Мы делали это всего три раза, подгруппами, каждый раз в сопровождении главы факультета. Тем более, заставить разговориться… я не смогу. Это не входит в программу двухгодового обучения в Академии, не вам ли это знать.
— Обучение в Академии — фикция, которая нужна посредственностям, Корнелия, — спокойно отвечает леди. — Ты щедро одарена природой, сочетание огня и магии смерти не то что бы редко, но в твоём случае оно отчего-то дало восхитительный результат. Тебя ждёт большое будущее, девочка.
— Я умираю от этих поездок! — вырывается у меня. Всё же почти знакомая преподавательница — это не адьют, и я даю волю словам. — Мне плохо, мне с каждым днём всё хуже, последние несколько недель — особенно. Я не хочу больше этих поездок, я просто уже не могу это всё вынести.
— Не говори глупостей. Такой дар не должен пропадать впустую. Хорошо, что мы тебя нашли и смогли оценить по достоинству. За тобой присмотрят. Подлечат, в случае необходимости. А самое главное — такой дар может, обязан передаваться по наследству. У тебя непременно должны быть дети, одарённые, прекрасные дети, которые будут учиться в Академии и послужат науке и высшему благу, — голос, бесцветный и плоский, словно бы расцветает красками. — Ты сделала правильный выбор с этим мальчишкой Фоксом. Хорошая наследственность со стороны отца — это тоже важно. Мы тебя поддержим.
У меня волосы встают дыбом.
— Адьют…
— Не тревожься о нём, — узкие губы леди Сейкен чуть изгибаются в улыбке. — И говорить ему ничего не нужно. К сожалению, ты сразу досталась не тем людям, моя сильная девочка. Мы тебя проглядели. Но ничего. Мы это исправим, чуть позже, обязательно исправим. А сейчас не будем терять времени, единственное, чего у нас всегда мало, так это времени. Заставь его говорить. Покажи, чего ты стоишь.
Мёртвое мужское тело, полностью обнажённое, за исключением узкой полоски черной ткани на пахе, с торчащими рёбрами и заострившимся до предела носом, всё какое-то изможденное, обескровленное, лежит на узкой кушетке. Откликаясь на агрессивный навязчивый холод, огонь растекается по ладоням.
— Сколько он уже…
— Не задавай лишних вопросов, какая тебе разница?
— Но это же важная информация. Я говорила вам, что не умею!
— Тебе не надо уметь. Делай.
Нити магического плетения вокруг умершего есть тоже. Маги жизни и просто стихийные маги их не видят, для них это не более чем слабое серебристое мерцание, едва различимое бытовым зрением. Долгое время считалось, что таковых попросту не существует, и хотя даже детский хуторский фольклор был весьма богат на страшные сказки о магах-трупокопателях, по настоящему в них многие так и не верят.
И на то есть причины. Магию мёртвых видят не все. Да что там, из двенадцати второкурсников факультета смерти половина не могла отчётливо разглядеть эти нити, и, соответственно, не могла на них полноценно воздействовать.
Несколько минут я честно пыталась вспомнить регламент поднятия мёртвого тела и собраться с мыслями и силами.
— Не могу.
— Знаешь, — леди стоит за моей спиной, — иногда, очень редко, при наложении печатей безмолвия и тишины случаются небольшие огрехи. Все об этом знают, и никто не удивится, если у одной из выпускниц вдруг произойдёт такой казус. Печати вдруг перестают сниматься, совсем. Очень неудобно.
Ненавижу тупые запугивания, особенно те, которым я ничего не могу противопоставить.
Смотрю на мёртвого человека. Стазис я снять могу без проблем, в этот же самый момент толчком запустится обычный процесс разложения. Именно на этом толчке и можно рискнуть. Мне не нужно, чтобы тело двигалось, только слушало и могло отвечать.
Наполненные чужеродной силой нити вспыхивают, сплетаются, пульсируют. Это — вопрос магической силы дара.
Словно узкие тонкие трубки, по которым с большим напором хлещет вода, они норовят вырваться, хлестнуть по лицу наглого человечка, удерживающего эту мощь в своих руках.
И это уже вопрос умения, мастерства и желания. Иногда желания, за которое маг платит самим собой. Вот как я сейчас.
Я усмиряю беснующиеся нити, но сама оседаю на ледяной пол, покрытый тонкой проседью инея.
— Говори, Старс, — леди склоняется над неподвижным лицом, обтянутым кожей черепом.
В этот самый момент я резко, почти так же, как леди мои печати, скидываю последнюю преграду стазиса. Слишком резко. Я не вижу, но чувствую, как расползается под прожорливым воздействием воздуха и мельчайших не видимых глазу микроорганизмов слабая мягкая плоть. Мертвец не открывает глаз, но его бледные бескровные губы стукаются друг о друга, и звук пролезает между ними, словно вор в приоткрытую форточку.
— Ш-ш-ш…
— Фамилии, Старс, — леди наклоняется ниже, само спокойствие, на дне которого прячется жадное топкое вожделение. — Кто ещё отказался?
Вот бы он сейчас укусил её за нос!
— Лаэн, — голос шелестел, как старая бумага на ветру. — Вейл, Мэнтисы…
— Я знаю! — обрывает она. — Кто ещё? Кроме вас шестерых, кто?!
— Райкун. Брок, — я вздрагиваю от какого-то внутреннего спазма в животе, едва не выпустив плетение из зоны контроля, — Кодайлы…
Старс… Фамилия неожиданно кажется мне знакомой. Я слышала её, совершенно точно, но давно и не в Академии… Тогда где же?
Дома, где же ещё. Отец её упоминал.
Я приподнимаюсь, и от нового витка напряжения кровь течёт из носа, попадает на губы.
— И Менелы, — неожиданно чётко, разборчиво выговаривает мертвец. — Менелы были в нашей шестёрке.
Леди Сейкен медленно поворачивает ко мне лицо, а я слизываю капельку крови с губ. И в этот момент нити лопаются с беззвучным для всех и оглушительным для меня треском, а за мгновение до окончательного возвращения в небытие Старс приподнимается и вцепляется в нос главы факультета жизни зубами, похожими на кусочки застывшей сосновой смолы.
***
— Не заморачивайся. В последнее время ты такая бледная и уставшая, точно не хочешь навестить целителя? Нелли, главное, не нужно беспокоиться, — Энтони наклоняется, целует меня в висок, и я на мгновение ощущаю себя дорогой старинной вазой, не человеком. — По правде говоря, что там считают родители, мне совершенно плевать. Через полтора месяца закончим учиться, и я попросту поставлю их перед фактом. Уверен, они к тому времени всё обдумают, успокоятся и согласятся. А если даже и не согласятся, сейчас не те времена, когда мнение семьи всё решало. Не поддержит отец — поддержит дед, его слово дороже стоит.
Мне бы его уверенность.
Мой Энтони улыбается в зеркало. Красивый, как картинка в романе, благополучный, высокий и сильный. Золотистые волосы почти касаются широких плеч. Он неуловимо повзрослел за последний год. Ловко застёгивает рубашку, пуговка за пуговка. Бережно поднимает меня с кровати, стоя спиной к раскрытому окну, в котором только-только занимается рассвет, прижимает к себе так, что медные кругляшки пуговиц вдавливаются в мою кожу.
Хороший.
И всё же ему всего девятнадцать, и он ничего не знает о жизни — вне своей семьи, вне своего богатства, вне своего имени.
А что знаю о жизни я? И знаю ли…
Богатства я лишилась ещё до поступления Академии. Семьи — в процессе учёбы, и никто толком не объяснил мне, что явилось причиной гибели моих родителей. Почему-то мне суеверно кажется, что после завершения Академии я лишусь самого последнего, самого важного.
Я смотрю через его плечо в окно на Главный академический корпус. Мне срочно нужно найти Джордаса.
***
— Сэр, — от кустарного, незаконного снятия печатей голос мне частенько отказывает, горло отчаянно саднит, и я незаметно стараюсь откашляться. — Сэр, вы… помните наш прошлый разговор. По поводу королевской службы, посещений столицы и прочего.
Лицо Джордаса каменеет, а пламя, будто корона, обхватывает голову. Это выглядит довольно зловеще, но одновременно безумно красиво. Если моё влюблённое в него пламя отразит его, мы будем, как король и королева.
Ну и глупости же приходят мне в голову.
— Сэр, — я снова возобновляю попытку разговора. — Я признаю, что была неправа. Мне нужна помощь. Мне нужна помощь, чтобы больше туда не ездить.
Его показное равнодушие разбивается, как лёд.
— Что случилось?
— Я не… Вы же знаете.
Печатей неразглашения на мне уже две. Адьюта и леди Адрианы. Они словно стягивают и одновременно распирают меня изнутри, давят на рёбра.
Не думаю, что сэр Джордас сможет снять такое. Не думаю, что смогу выдержать и эту неприятную процедуру. Не хочу проверять.
И рассказать ему о том, что произошло во время нашего визита с леди в Тарол, не в состоянии.
Но иногда наш молодой наставник словно читает чужие мысли.
И я вспоминаю произошедшее, в надежде, что он сам всё поймёт.
Допрос мёртвого. Перечисленные фамилии «отказавшихся» участвовать в чём-то магов, среди которых были и мои родители. Родители, которых больше нет…
Вспоминаю, как леди поворачивает своё окровавленное лицо к моему, также перепачканному кровью.
— Непослушная, — почти не теряя спокойствия, произносит она. — Сильная, но строптивая.
Не вытирая кровь, стекающую из прокушенного носа, вообще не обращая на неё внимания, подходит ко мне, присаживается, смотрит. Я чувствую себя затравленной дворовой собакой, только что тявкнувшей на хозяина. Пнёт или оставит на привязи без еды?
Выражение лица леди неуловимо меняется. Она протягивает руку и касается моего лба, словно прислушивается к чему-то. Затылка. Груди. Живота.
На животе рука замирает на несколько мгновений, даже через одежду я чувствую жар её ладони.
— Строптивая, но очень-очень ценная, — нараспев произносит леди Адриана, и поднимается сама, поднимая и меня. — Пойдём, умоемся, поешь и поедешь отдыхать…
— Я что-нибудь придумаю, — коротко, отрывисто говорит сэр Джордас, потом стискивает голову руками, взлохмачивает волосы, перемешивая их с искрами постепенно гаснущего пламени. То ли обдумывает что-то, то ли… — Нам нужно будет выехать с вами в город. Желательно, завтра. Не в столицу, — торопливо добавляет мужчина, видя, как невольная гримаса перекашивает моё лицо. — В Торон. Есть там человек, который, возможно, сможет нам помочь. Повод… повод найду, — он отводит взгляд и возвращается к своим бумагам, угрюмо, нарочито увлечённо. Накладывать печати на меня заново не требуется — они сами возобновляются некоторое время спустя. Болезненно, но к боли я привыкла.
— Спасибо, — неловко отвечаю, расспрашивать о подробностях неудобно: бесплатную помощь нужно принимать смиренно, а не критично разбирать по косточкам. И чувство облегчения потихоньку затапливает с головой, облегчения, надежды и благодарности.
Он столько возится со мной, с самого начала. Он так мне помог. И ещё поможет.
Да что там, он мне предложение сделал, как там было сказано, "на ваших условиях, Корнелия"?
Конечно, я не совсем дура, я всё понимаю, давно уже всё поняла, но что поделать, если я совершенно не могу ответить ему взаимностью, а отблагодарить его мне попросту нечем?
Как вообще люди обычно благодарят друг друга?
Словами? Этого слишком мало, а с другой стороны, для нас слова значат слишком много, чтобы разбрасываться ими на пустые этикетные шаблоны.
Подарками? У меня ничего нет. И нет денег для того, чтобы что-то купить. И я понятия не имею, что ему может быть надо, я уже два года не была ни в каких магазинах, кроме академической лавки. Не у Энтони же просить денег на подарки для другого мужчины!
А ещё можно его обнять. Это же не будет считаться за измену, если я просто его обниму, как… как друга? Больше ничем не могу выразить то, что выразить очень хочется.
И я подхожу, осторожно, шаг за шагом, а пламя сэра Джордаса тянется ко мне, на этот раз со спины, словно небольшие огненные крылья, растущие с моим приближением.
Теперь стою очень близко, не решаясь протянуть руки, ласкаемая огненными мягкими перьями, полностью дезориентированная своими противоричивыми чувствами и мыслями.
А если я сделаю только хуже и дам лишнюю надежду? Если он, как и Энтони тогда, неверно меня поймёт?
Не нужно никаких благодарностей. Хочет помочь — и помогает. Его выбор, его решение.
Я ничего ему не должна.
— Спасибо, — тихо повторяю я на выдохе — и выхожу из комнаты прочь. Иду к себе. Поднимаюсь по лестнице на свой этаж, уткнувшись взглядом в ступеньки, и буквально врезаюсь в кого-то, спускающегося вниз мне навстречу.
Рита Хэйер.
Мы сталкиваемся, и я говорю «прости».
Говорю вслух. К счастью, печати Риты все при ней, услышать меня она не может, но на мгновение её голубые глаза широко-широко распахиваются, словно она первый раз в жизни увидела призрака, а потом меня окатывает невыносимой душераздирающей ненавистью.
***
— Элфант, ты спятил, — шипит женщина-из-Торона-чьё-имя-я-не-разобрала. — Я не буду давать твоей девчонке неглисиум. Я не убийца!
— Неглисиум не опасен, леди, — упрямо мотает головой он. Рысьи глаза смотрят с прищуром. — Я сам его принимал и…
— Ты-то конечно! — ехидно передразнивает целительница, негодующе помахивая перед нашими лицами узкой прозрачной колбочкой с моим шансом дожить до выпуска из Академии. — Мужчина!
— Леди, — тихо вступаю в беседу. — В чём дело? Это средство противопоказано женщинам? Может быть, есть какой-то аналог, чтобы..
— Ты беременна, дурочка, — с явной жалостью и в то же время немного брезгливо говорит женщина. — О таких вещах не молчат, знаешь ли, в нашей с тобой ситуации. Или ты ему не сказала..? Он же маг смерти, милочка, куда ему, они не чувствуют такие вещи.
Вцепляюсь пальцами в высящийся рядом стеклянный шкаф.
Не может этого быть.
…почему не может?
Не знаю! Этого просто не может быть! Не со мной! Не сейчас!
Сквозь нарастающий шум в ушах, словно в каждое ухо залетело по мухе, чувствую удивительно крепкие руки, удержавшие меня от шага прямо в стеклянные дверцы. Те же руки давят на плечи, заставляя сесть, а еще через кусочек времени в нос ударяет резкий запах какой-то травы.
У меня дома что-то такое использовали для борьбы с молью.
Мысль о доме, о родителях, о детстве отчего-то вызывает болезненный внутренний спазм, я со свистом втягиваю воздух и смаргиваю с глаз непрошенные горячие слёзы.
— Срок — полтора месяца, — втолковывает кому-то там, за белой пеленой, вставшей перед глазами, леди. — Никакого неглисиума, вообще ничего подобного. Пусть доучивается спокойно, без эксцессов, предупреди администрацию, чтобы поберегли, ты же знаешь, у её факультета всегда с этим сложно… Что у вас вообще произошло? Ты в своём уме, связался со студенткой, ребёнка ей заделал?!
— Я не… — говорим мы хором и одновременно замолкаем. Сэр Джордас. Я успела забыть о нём.
А вот он ни о чём не забыл.
— Спасибо, леди. Прошу прощения за то, что потревожили.
Звуками его голоса можно забивать гвозди.
Я не помню, как мы выходим из лавки, как идём по Торону до ожидающего нас экипажа.
Не помню, как выехали из города.
И тишину сэр Джордас нарушает первым.
— Причины вашей уверенности, адептка Менел, теперь гораздо более понятны, — холодно говорит единственный человек, который мог мне помочь. — Впрочем, в любом случае вы должны были поставить меня в известность, мы бы не тратили время зря.
Пауза.
— Вы не знали? Что ж. В любом случае… Надо полагать, я более вам не нужен.
Это не так! Всё не так! Но что я могу ему сказать теперь?
Наверное, я должна чувствовать радость.
Наверное.