Глава 41

Иногда мне кажется, что если бы разговорный час после заката вообще бы не сделали, было бы даже лучше. Проще. Слишком он разрывает каждый наш день на "до" и "после".

Первые недели три оказались не то что тяжелы — невыносимы. Кажется, что я не просто не слышу, а у меня голову засунули в жидкий янтарь и дали ему застыть. Она тяжёлая и совершенно непроницаемая, и все силы уходят на то, чтобы удержать её на плечах в вертикальном положении, не дать скатиться на землю, подобно чугунному шару на ненадёжной подставке шеи. Дышать тяжело.

По утрам нас будит комендант мистер Иртен, весьма своеобразным, надо сказать, способом — ветром. Его довольно слабой воздушной магии оказывается вполне достаточно, чтобы распахнуть окно и закружить по-осеннему холодный вихрь посреди жилища несчастного спящего без задних ног второкурсника. Теоретически окно можно глухо закрыть, но на практике риск проспать — с головой, погружённой в жидкий янтарь глухоты — возрастает в разы. Поэтому утро начинается с зябкой прохлады, упрямо проникающей под одеяло. «Извращенец», — написала я Мэй на нашей общательной табличке, а она только вытаращила на меня глаза.

Дальше судорожно выползшие на тёмную сырую улицу второкурсники собираются, разбившись по факультетам, в больших тренировочных аудиториях центрального корпуса, каждый в своей, на медитацию. Не знаю, чем конкретно занимаются жизневики, а мы, непрерывно зевающие и подслеповато щурящиеся последователи мортиферов, хаотично рассаживаемся в пустом зале, прямо на пол, вероятно, подогреваемый сэром Джордасом, несколько подрастерявшим за последнее время свою природную рысью лёгкость, живость и саркастичность. Глядя на главу факультета смерти, мне хочется уложить его в кровать на пару суток — отоспаться. Неудивительно, впрочем, что он такой напряженный и нервный: ежедневно двухчасовая очень и очень ранняя медитация с нами и минимум полтора часа магической практики днём, а ещё первый курс с его медитациями, практиками и лекциями… А может, на личном фронте проблемы, в конце концов, я о сэре Элфанте вообще ничего не знаю.

Хотя, какая тут личная жизнь, с таким-то графиком. Раз в неделю, по воскресениям?

Давно канули в лету мои крамольные мысли о том, что медитация — занятие бессмысленное и ненужное. Определённого состояния, при котором ведущая магическая стихия перестаёт контролироваться разумом и свободно выпрастывается наружу, словно крылья из кокона, одновременно и часть тебя самого, и нечто самодостаточное и отдельное, так просто, без регулярной практики, не достичь. Сэр Джордас наблюдает за нами, неподвижно, словно гигантский стервятник на жёрдочке, умостившись с поджатыми ногами на высокой кафедре, сидеть на которой, в принципе, не полагается. Но ему, первому голосу Академии, правила не были указом.

Иногда он подходит то к одному, то к другому, поправляя магические плетения, если они никак не желают расправляться — или наоборот, останавливая не в меру расходящиеся, дабы не разнести аудиторию к демонам, и, как я подозреваю, не позволяя самым засыпающим отключиться окончательно. Подходит ко всем, в среднем по три раза к каждому из двенадцати за два отведённых на погружение в себя часа. Да, я посчитала! Никто не может обвинить сэра Джордаса Элфанта в недостатке внимания и пристрастном отношении к новенькой рыжей адептке Джейме.

И всё равно… всё равно мне кажется, что он смотрит исключительно на меня. Чувствую его взгляд кожей, с закрытыми глазами, будучи глухой и немой, сквозь плотную ткань одежды, зачарованной от прорывающегося то и дело огня. Не то что бы его внимание как-то особо беспокоило или мешало, и тем не менее… Напоминает о том, что сэр Джордас знал Корнелию Менел, теперь, вероятно, смущаясь нашим несомненным сходством, и его обязательно надо вывести на разговор о ней. Но не сейчас. Позже.

Первые дни я то и дело спотыкалась на ровных местах, на время став неуклюжей, будто ребенок, который только-только учится ходить — или пьяная. Никогда не думала, что слух настолько влияет на ориентацию в пространстве и координацию движения! Всё вокруг казалось таким неправильным, искажённым, испорченным, что я буквально ловила себя на желании заорать, яростно потрясти ветки деревьев с последними листьями, швырнуть на землю чашки, блюдца и чернильницы, поколотить по столешнице книгой, в общем, произвести любые абсурдные действия, которые могли бы поспособствовать появлению звука.

Тишина давит. Невыносимо. В ушах звенит изнутри.

После медитации идёт тренировка тела, ну, как идёт, ползёт скорее. Сэр Доган Муз, бессменный преподаватель физической культуры, как всегда, с голым торсом в любую погоду и любое время года, в комплекте к торсу положено непроницаемое лицо, объясняется с нами самым простым образом — жестами и личным примером. Честно говоря, больше всего он сейчас похож на дрессировщика толпы зомби, не могущих собрать слабые, мёртвые, расползающиеся в разные стороны конечности. Со стороны, вероятно, комично смотрится. Впрочем, смеяться сэр Доган не способен органически. Зато он очень хорошо умеет превратить тренировку в филиал демоновой бездны, чем и занимается ежеутренне с большой ответственностью.

На завтрак я прихожу уже еле живая и ем, не чувствуя толком ни вкуса, ни запаха. Краем глаза отмечаю Джеймса среди незнакомых первокурсников и первокурсниц, его встревоженный, совсем не дурашливый взгляд в мою сторону. Переживает братец. Как обычно, среди учеников факультета смерти больше мальчиков, как обычно, факультеты предпочитают садиться за разные столы, но рядом с моим кошмарищем всё время крутятся девчонки с факультета жизни. Ну, а что, парень он видный, а когда не носится, как угорелый, и не придуривается, так и вовсе ему цены нет. Вижу, как одна из девочек, проследив взгляд Джеймса, ревниво на меня поглядывает, и торопливо отвожу глаза. Вот ещё только не хватало.

В послезакатный час звуки окружающего мира оглушают.

Оказывается, их так много, и каждый особенный. И такой невероятно громкий. Звук шагов. Стук и скрип закрывающихся и открывающихся дверей. Звук дыхания. Кажется, даже то, как ресницы при моргании хлопают о щеку, я слышу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда мы с Ларсом и Габриэлем встретились вечером после наложения печатей, первые минут пять просто молчали, жадно вдыхая воздух, словно до этого сидели в каменном мешке. Потом Ларс тихо, под нос, но со вкусом выругался, а Габ так просто упал на сухую, но ещё густую золотистую траву и уставился в небо, заложив руки за голову.

— Я слышу, как они движутся, — объявил он, глядя на облака. — А ведь совершенно трезвый. Что с нами будет к концу года…

Ларс пожал плечами и вдруг расстегнул свой плащ, улёгся рядом с ним, тоже задрал непривычно острый подбородок; смяв травинки в руке, поднёс к лицу, вдохнул.

— Я тоже слышу. Похоже, безумие заразно. Но мне нравится этот звук. Такой… такой…

— Металлический лязг сквозь пелену воды? — подсказал Габриэль.

— Да, точно.

— Если я лягу между вами, это не будет слишком неприлично? — поинтересовалась я. — Тоже хочется послушать. Похоже, ни на что более умное и полезное сил у меня сегодня не найдётся.

— Будет, — сказал Габ, а Ларс одновременно с ним произнёс "Не будет".

— Пятьдесят на пятьдесят, — вздохнула я. — Двигайтесь.

Габ галантно подстелил мне свой плащ, хотя, в общем-то, это было излишне: земля ещё не успела остыть по-настоящему. Я устроилась между ними, почти физически ощущая, как растворяется удушающий янтарный шлем.

Ларс чуть-чуть отодвинулся в сторону, чтобы меня не касаться, но я успела украдкой сжать его руку, большую, сильную, как и раньше, несмотря на этот непривычно болезненный вид.

Облака плыли неспешно, умиротворяюще. Не знаю, что там насчёт металлического лязга, на мой взгляд, они звенели, как хрустальные бокалы. Небо темнело стремительно, и него была своя собственная музыка, что-то вроде низких вязких нот виолины.

— А мы так мозгами окончательно не поедем? — прозвучал голос Ларса справа.

— Не знаю, что будет завтра, — отозвался Габриэль слева. — А сегодня я однозначно не против.

…И я тоже была не против. Хорошо, спокойно. Надо поговорить с Ларсом, надо что-то делать, но как же не хочется. Не сейчас. Удивительно, если закрыть глаза, небесная музыка становится даже громче…

— Вы чего тут валяетесь? — услышала я откуда-то сверху отвратительно бодрый голос Джеймса. — Мисс Ласки, не порочьте славную фамилию Фоксов столь неподобающим поведением, а то вас не примут в нашу достойную уважаемую семью.

— Пошел к демонам, кошмарище, — пробормотала я, не открывая глаз. — У тебя от нескольких часов безмолвия уже психологическая травма, я понимаю, но оставь нас в покое.

— Я серьёзно, самый главный час в сутки проваляться на траве, да ещё и молча, вы в своём уме?! Давайте на стену залезем лучше!

— Какую стену? — Ларс с любопытством приподнялся на локтях, а я возмущённо тряхнула Габриэля:

— Ты ему сказал! Зачем?!

Габриэль со стоном сел. При этом я вся была в травинках и пыли, как забытый на лето в саду ковер, а он остался от кончиков ботинок до макушки чистым и едва ли не отутюженным.

Нет в мире справедливости.

— Он взял меня измором.

— Расскажите, — попросил Ларс, а я вздохнула.

— Начинай ты. Что произошло, когда закончился учебный год, когда погиб Лен, где ты был и что случилось. И ещё, если ты не против… твои плетения. Мне нужно их рассмотреть.