Глава 16. А и Б

Тьяне показалось, что мокрый сияющий асфальт поплыл под ногами, но она заставила его остановиться – придавила тяжелым взглядом, нахмурилась и медленно подняла глаза на Мару.

– Глупая шутка.

– Была бы глупой, если б я шутил.

Голос Медовича звучал раздражающе спокойно. Тьяна тронула шляпку, дернула головой и скрестила руки на груди. Ее мысли превратились в муравьев: они пытались выстроиться в стройную цепочку, но в их рядах царил хаос. В словах Мару не было смысла – или Тьяна не видела его.

– Значит, твоя мать права. Ты сумасшедший, – жестко произнесла она. – Решил пожертвовать своей жизнью? С чего вдруг? – Тьяна резко вдохнула от негодования. – А, понимаю! У вас, богатеньких мальчиков, такое бывает. Настолько хорошо живете, что аж скучно становится. А тут – превосходный повод. – Ее затрясло. Подавшись вперед, Тьяна наставила на Мару указательный палец: – Так и знай, Медович, я не позволю. Не дам в меня влюбиться. Буду вести себя мерзко и подло, перестану тебе помогать и…

Мару мягко сжал ее запястье – и Тьяна потеряла финал гневной речи. Горло перехватило, к щекам хлынул жар. Взгляд убежал в сторону. Опустив ее руку, Медович с насмешливой укоризной сказал:

– Ты же пробовала драники тетушки Ласки. Я готов жить ради этих драников до ста лет.

– Тогда – как? – выдохнула Тьяна, снова подняв на Мару глаза. – Что это за план такой: влюбиться в меня и не умереть?

– Не самый плохой, – на губах Медовича мелькнула улыбка. – А что насчет лопаты?

– Это лишь догадка, – призналась она и пошла вперед, стараясь не смотреть на Мару. Но ее взгляд так и тянулся к нему. Все еще улыбается или уже нет? Притворяется или говорит всерьез? У него действительно есть план или Медович бредит? – В хижине я увидела фотографию. На ней были Яблонька и Ястребог.

Боковым зрением Тьяна уловила замешательство на лице Мару и почувствовала, как приятное тепло растекается за ребрами: у нее получилось удивить его.

– Они были знакомы. – Вспомнив, как юная Яблонька льнула к основателю академии, Тьяна уточнила: – Близко знакомы. А если учесть, какое дерево растет на могиле Остора Ястребога и что высечено на его стеле… – Она подняла брови и многозначительно посмотрела вдаль.

– Молодец, Островски.

За ребрами потеплело еще сильнее, но Тьяна приказала себе сосредоточиться на делах и целях. Она и так слишком поддалась эмоциям. Все эти переглядки, касания и тепло в груди. Лишнее, совершенно лишнее. В конце концов, кто в кого тут должен влюбиться? Тьяна невесело усмехнулась.

– Остается понять, как раскопать могилу у всех на виду, – произнесла она.

– По принципу фокусника. Сделать так, чтобы зрители смотрели в другую сторону.

Тьяна задумалась. Прохладный ветер, остудив щеки, залез за воротник сорочки и начал пересчитывать ребра. Обхватив себя, она сказала:

– Твоя сестра хочет устроить вечеринку. Сегодня в десять. Как думаешь, получится созвать на нее студентов? Если не всех, то большинство?

– Поверь, там будут все. Когда Медовичи приглашают, им не отказывают.

– Ну да, даже бесполезные таланты иногда пригождаются, – хмыкнула Тьяна.

Проходя мимо булочной, она замедлила шаг и потянула носом: у входа плавал аромат выпечки. Пекарь, ранняя пташка, уже принялся за дело. Мару тотчас повернул к двери, постучал согнутым пальцем по табличке «Закрыто» и показал сквозь стекло золотник. Створка отворилась, и теплая душистая волна окружила Тьяну: свежая опара, корица, сахарная пудра и ежевичное варенье. Пекарь сурово посмотрел из-под черно-седых бровей – вот ведь, отвлекают от работы! – но ругаться не стал. Глянув ему за плечо, Тьяна увидела стол с раскатанным блином теста и печи, заполненные буханками. Одной рукой пекарь взял монету, а другой протянул бумажный кулек с парой пончиков. От них несло живым жаром. С румяных боков сыпалась белая пыльца. У Тьяны рот наполнился слюной.

– Вечно вы, гуляки, ко мне стучитесь, – пробурчал пекарь, закрывая дверь: в его голосе звучали и недовольство, и гордость.

Мару разделил добычу, и они с Тьяной пошли дальше. Не заметив, как проглотила половину пончика, она продолжила прерванный разговор:

– Значит, студентов мы отвлечем с помощью вечеринки. А что делать с мастерами?

– Мастеров тоже.

Тьяна представила, как Зорич деревянно пританцовывает под жас, и фыркнула, подняв облачко сахарной пудры.

– Как ты себе это представляешь? Мастера и студенты развлекаются вместе? Помню: когда Медовичи приглашают, никто не отказывается, но…

– Я имел в виду другое. Если на вечеринке что-то случится, Зоричу и остальным придется вмешаться.

– Пожар? – предположила Тьяна.

– На сегодня с нас хватит огня. Придумаем что-нибудь другое.

– Надо бы устроить вечеринку подальше от могилы.

– Цуньгский павильон вполне подойдет. Предложи его Гнев, а я займусь остальным.

Они обменялись взглядами и кивнули друг другу. Помолчав, Тьяна сказала:

– Со спасением мира более-менее разобрались. Теперь, если не возражаешь, обсудим мое. – Она кашлянула, стараясь скрыть неловкость. – Как ты… что ты собираешься делать, чтобы…

– Влюбиться в тебя?

– Нет. Выжить, – отрезала Тьяна и сурово уставилась на Мару.

– Предпочитаю двигаться от пункта А к пункту Б, а не наоборот. Вначале мне все-таки нужно влюбиться.

– Хватит это повторять, – пробормотала она, отворачиваясь.

– Как скажешь, Островски.

И они замолчали.

Шаги гулко отдавались в пустоте улиц. Небо еще не посветлело, но ночная тьма стала зыбкой и рассеянной. Мимо проезжали редкие автомобили, подсвечивая влажный сумрак, висящий над городом. Листва и газеты, прибитые к асфальту ночным дождем, подчеркивали сонную неподвижность благополучного Верха. Достигнув границы со Средней – тоже спящей, но вполглаза, – Мару взглянул на столб с часами, поднял руку и поймал таксомотор. Пора было отправляться в порт. Проскочив театральный и биржевой районы, потрепанный «Еллинек» завилял по старым торговым улицам. Здесь просыпались до рассвета: грузчики и продавцы уже вовсю трудились, растаскивая товары и возясь с витринами. За одним стеклом раскладывали драгоценности, спрятанные на ночь, а за другим выставляли подержанную обувь. Жизнь кипела и на рыбном рынке: десятки рук быстро выкладывали на лед сверкающие тушки, раковины с моллюсками и креветок. С прилавков тонкими струйками стекала вода, разбегаясь по тротуару. Даже сквозь окна машины просачивался запах соли и водорослей.

Таксомотор резко свернул, уходя от скопления телег, и остановился у нужного причала. Паром, окутанный дымкой, уже ждал первых пассажиров.

Взойдя на борт, Мару поставил локти на перила, окинул взглядом линию небоскребов вдали и спросил:

– Ты помнишь о Крабухе? – В голосе слышалась усталость, и Тьяна вдруг поняла, что у нее тоже не осталось сил, будто они с Медовичем за эту бесконечную ночь стали сообщающимися сосудами.

– Помню. Мне нужно задать ему вопрос о ядах. Впечатляющий вопрос. – Она подавила зевок. Теперь самое главное – не уснуть прямо на занятии. Вот это точно не впечатлит мастера переводов. – Я, пожалуй, вздремну. Если не возражаешь.

Мару кивнул.

Отойдя от перил, Тьяна опустилась на скамейку. Привалилась к спинке, нахохлилась и смежила веки. Сон пришел сразу. Навалился – тяжело, но не грубо – и согрел.

– Островски, – тихо позвал Мару.

– Да? – Сердце у Тьяны отчего-то екнуло.

Открыв глаза, она поняла, что паром рассекает волны, а на ее плечах лежит стеганое, пропахшее океаном и топливом одеяло: вероятно, Медович позаимствовал его у моряков. Выпрямившись, Тьяна посмотрела на Мару. В первый миг ей показалось, что его лицо светится. Кожа приобрела чарующий оттенок розового золота, только без мертвого металлического блеска. На ресницах и бровях танцевали едва заметные искры. Разумеется, сияние шло не изнутри, а снаружи: просто солнце взошло и залило Мару своими лучами. Тьяна глубоко потянула носом, словно в попытке вдохнуть свет.

Медович молчал, и она спросила:

– Ты что-то хотел?

– Скоро прибудем, – сказал он и, помедлив, добавил: – Ты заметила, что за нами следил Венес?

– Нет. – Тьяна качнула головой.

– Шел до самой Средни. Я увидел его отражение в окне булочной.

– Мы, наверное, сильно напугали твою мать. Пришли ночью, грязные, в рваных балахонах…

– Не доверяй ей, – бросил Мару.

– После того укола, – Тьяна стянула с плеч одеяло и расправила китель, – я никому не доверяю. Даже себе.

«Может быть, только Власте, – мысленно добавила она. – Хотя и у нее оказались секреты. Тайные покровители. Связи в высокородных кругах. Когда она успела ими обзавестись?»

Вздохнув, Тьяна потянулась до хруста в позвонках и спросила:

– А ты вообще умеешь обращаться с лопатой? Я-то южанка, низкосословная, и не раз вскапывала огород. А ты, наверное, в жизни не держал ничего тяжелее пирожного.

– Держал. – Мару наклонился к ней и, перейдя на фальшиво-доверительный тон, прошептал: – Два пирожных.

– Выкапывать за тебя труп основателя я не буду, так и знай.

– Какое твое любимое ядовитое растение, Островски? – вдруг поинтересовался Медович.

– Пытаешься подготовить меня к разговору с Крабухом?

– Нет, просто хочу узнать получше.

– Ах да. Твой гениальный план. Думаешь, это поможет влюбиться в меня? – Тьяна старалась, чтобы голос звучал насмешливо.

Мару ничего не сказал – лишь выжидающе посмотрел ей в глаза, – и ответ сам соскочил с губ:

– Дурман[16]. Трудно выбрать, но пусть будет он.

– Тебе нравится запах, – кивнул Медович, проводив взглядом гребень волны. – Моей матери тоже.

– Не только. Сам цветок очень красивый и нежный, почти прозрачный, а его плод покрыт острыми шипами. Интересное сочетание. Когда ты ядовитый, да к тому же колючий, это помогает выжить. А еще… – она хотела рассказать легенду южных искусниц, но передумала, – дурман помог оссам-галинцам получить независимость. Ты же помнишь историю? Первые переселенцы во главе с князем Ладом высадились у берегов нового континента. Решив, что здесь никто не живет, они устроили поселение и назвали его Девиным острогом, или просто Девой.

– Поэтому та, вторая академия, – в голосе Мару сквозил снобизм, – называется Девой? В честь первого поселения?

– Это одна из версий. Есть и другая: по аналогии с академией Старика ту, вторую, – Тьяна изобразила пренебрежительный тон Медовича, – назвали в честь основательницы. Она была известна своей непорочностью – отсюда и прозвище Дева. Сейчас ее дальняя родственница – настоятельница академии. – Тьяна поморщилась, вспомнив Устию.

– А эта Дева-основательница – она ведь училась в Старике?

Тьяна кивнула:

– Первая женщина, принятая в академию Остора Ястребога.

С неба крикнула чайка.

– А что там с переселенцами и дурманом? – напомнил Мару.

– В твоей школе для богатых мальчиков этого не рассказывали? – Тьяна подняла бровь.

– Я просто хочу послушать тебя, – ответил Медович и, усевшись рядом, накинул на себя часть одеяла.

– Ах вот как. Ну что ж. – Она потянула за стеганый край, чтобы Мару досталось чуть больше тепла и не задувало в бок. – В том месте, где высадились переселенцы, не было ни дичи, ни знакомых съедобных растений. Зато по берегам росли прекрасные белые и лиловые цветы – в большом количестве. Кое-кто от безысходности решил употребить их в пищу. Рассказ о том, что было дальше, передавался из уст в уста, пока не дошел до учебников истории. Дурман выкосил половину острога. Большинство умерло мучительной смертью, которой предшествовали галлюцинации и конвульсии. Еще часть сошла с ума. Но те, кто выжили, усвоили урок. Когда Галинское княжество захотело получить независимость от Оссы, к берегам Девы причалили корабли. Бывшая родина поспешила заявить о своих правах на новые земли и подавить зачатки восстания. Бесуны тут еще не делали, но дурман был под рукой. Ни один корабль в Оссу не вернулся.

Снова крикнула чайка. Порхнув над палубой, она бросила на пол краба. Панцирь, приглушенно цокнув, разбился. Сделав круг, чайка приземлилась и набросилась на добычу.

– Там Зорич, – сказал Мару.

Тьяна, прищурившись, посмотрела на берег. На причале действительно стоял старший мастер – на самом краю, будто собираясь с духом, чтобы броситься в пучину. Ветер колыхал пустой рукав черного пальто, и седина мерцала на солнце. Что Зорька, как называл его Еникай, забыл на причале? Неужели поджидает ее, Тьяну?

Нервно коснувшись шляпки, она перевела взгляд на Мару и отчеканила:

– Самое время рассказать, в чем твой план. Про пункт А я знаю, что по пункту Б?

Медович и так сидел рядом, а тут наклонился и оказался слишком близко. Тьяна опустила ресницы, и в голове отбило: «Нет-нет-нет. Или да?» Податься вперед? Приоткрыть губы? Тьяна вцепилась пальцами в край одеяла, сдерживая порыв. В носу защипало, как от обиды. Если бы не «Любомор», может, у них с Мару все было бы иначе?

Да. Совсем иначе. Если бы не яд, их пути даже не пересеклись бы. Медович нашел бы другую помощницу или занимался бы своими делами в одиночку, а Тьяна – просто училась. Без оглядки, без приключений, без Вэла. Без никого. Она бы стала лучшей студенткой. Стала бы – точно! Начала бы с безупречных заговоров ядовитых основ, затем стала бы варить, а потом создала бы собственный бесун. Свою уникальную рецептуру.

Тьяна стиснула зубы – крепко, зло, до боли. К Хитвику эти «бы»! Жизнь уже не будет прежней. Если будет вообще.

– Говори! – рыкнула она в лицо Медовичу. – Ты вообще понимаешь, что пообещал? Понимаешь, чем я рискую? Понимаешь, что у меня на кону? Не давай мне ложных надежд. Говори!

Мару двинул желваками и вздохнул.

– Я сделаю все возможное. – Голос звучал вполне искренне и твердо, хоть это и не утешало Тьяну. – Но, если ты будешь знать, ничего не получится. Твое неведение – часть плана. Помню: ты никому не доверяешь, даже себе, но придется. Тебе придется довериться мне.

Тьяна отпрянула и отвернулась. «Довериться» – это было так соблазнительно и так недопустимо.

Решив, что попробует поискать другой путь, она пробормотала:

– Если обманешь, сделаю для тебя «Кровобег».

– Да, знаю, – спокойно отозвался Мару.

Причал приближался, а с ним и Зорич, но Тьяна уже не боялась ареста – все улики канули в воду. Впрочем, ей все-таки не хотелось пересекаться со старшим мастером. Может, он просто вышел, чтобы подышать живительным бризом? Верилось с трудом. Тьяна снова глянула на Зорича. Удивленно моргнула, нахмурилась. Позади старшего мастера, ближе к берегу, возвышалась фигура. Вытянутая, зыбкая. То ли высокий мужчина в старом удлиненном сюртуке, то ли оптическая иллюзия, порожденная светом и остатками тумана.

Медный голос колокола оповестил, что паром вот-вот причалит, и фигура развеялась. Тьяна коротко глянула на Медовича – не видел ли? – но тот сохранял привычную невозмутимость. Похоже, мираж ускользнул от его взгляда.

Как только Тьяна и Мару сошли с парома, Зорич чеканным шагом устремился к ним. Его моложавое лицо с черными бровями, скованное вечной безэмоциональной маской, вызывало у Тьяны только одно желание: постучать пальцем – и услышать металлический звук.

– Вам придется пойти со мной, – опустив приветствие, произнес старший мастер.

Смотрел он куда-то в сторону, не на Тьяну, и это ей тоже не понравилось. Раз имеет совесть снова к ней лезть с расспросами – имел бы и мужество глядеть в глаза. Возмущение, подпитанное усталостью, попросилось наружу – и Тьяна не стала сдерживать его.

– Мастер Зорич, – ледяным тоном начала она. – При всем уважении…

– Можете идти, Островски. – Старший мастер посмотрел на нее в упор. – Я обращался не к вам, а к вашему спутнику. Медович, следуйте за мной.