Глава 19. «Праховей» и «Теневик»

Тьяна так и не узнала, кто и как применял «Любомор». Сбежав по ступеням – сначала одна лестница, потом другая, – она устремилась к Лике. По пути сняла китель и прижала к носу: мало ли что за дрянь вылетела из ящика.

Серое облако осело, покрыв пол и младшую Требух, из-за чего ее одежда и кожа приобрели оттенок праха. Неподвижно сидя на полу, точно сломанная кукла, Лика хрипло всхлипывала и даже не пыталась подняться.

Воржак, отбежав в сторону, истерически повизгивал, тер лицо и кашлял. Он так старался избавиться от крупиц, попавших в рот и горло, что его вывернуло.

– Не приближайтесь! – Крабух, прикрываясь рукавом, уже подбежал к Лике и теперь отгонял студентов-смельчаков, готовых броситься на помощь. – Держитесь подальше.

Откуда-то возникли смотрители ядотеки – Тьяна не замечала их прежде. Один юркнул за дверь, трое других тотчас перегородили выход. Похоже, на случай массового отравления у них была единственная инструкция: никого не выпускать, помимо гонца, и ждать распоряжений сверху.

Тьяна обогнула Кору, в сомнении застывшую на полпути, и подошла к мастеру переводов. Склонившись над Ликой, он изучал серые частицы на ее плечах. Тьяна встала рядом.

– Я что сказал, Островски? – прорычал Крабух из-под рукава.

– Я староста, – не растерялась Тьяна, – и в чрезвычайных случаях должна содействовать мастеру.

– Это прописано в каком-то тайном кодексе старост? – Крабух и тут не удержался от иронии. Мазанув взглядом по Тьяне, он спросил: – Что это, как думаете?

– Лика, как ты себя чувствуешь? – оставив вопрос без ответа, она обратилась к сокружнице: если кто-то и мог внести ясность, так это сама пострадавшая.

Младшая Требух медленно подняла руки и поправила шляпу – легкие серые крупицы посыпалась на юбку и мрамор. В том, как они летели и оседали, было что-то знакомое. В самом движении, и в текстуре, и в цвете – во всем.

Посмотрев на Тьяну, Лика растерянно пробормотала:

– Как будто в печку упала.

– В печку, – повторила Тьяна и, сдвинув брови, взглянула на Крабуха. – Пепел?

Достав платок, мастер провел им по полу и растер по ткани серый след. Приглядевшись, кивнул.

– Какой-то шутник капнул в ящик «Праховеем». – Он отвел руку от лица и, выпрямившись, объявил на всю ядотеку: – Все в порядке. Здесь нужно не противоядие, а метла и совок. Господин Воржак, – мастер покривился, – возьмите уже себя в руки. А вы, госпожа Островски, долго не проживете, если будете вот так «содействовать в чрезвычайных случаях». Раз вы такая ответственная, назначаю вас главной по уборке. Вместе с Требух. Разбирайтесь с пеплом, пока остальные выполняют задание, и пошис рехабано иэ: это, разумеется, скажется на ваших отметках.

Тьяна кивнула. Она ждала от Крабуха чего-то подобного – условного наказания за самонадеянность. Однако, несмотря на замечание, в глазах мастера читались интерес и одобрение. Как знать, возможно, он пригласит ее в часовню и без «впечатляющего» вопроса.

Протянув руки, Тьяна помогла Лике встать. Та чуть пошатывалась и, посыпанная пеплом, выглядела еще более нелепо, чем обычно. Тьяну обожгла жалость с примесью раздражения. Вот уж чего она не планировала, так это становиться нянькой для дочери настоятельницы Устии.

Один из смотрителей, исполняя наказ Крабуха, повел Тьяну и Лику в подсобное помещение. Выдав им метлы, совки, швабры и три пустых ведра, он сварливо объяснил: «В два нальете воду для мятья пола, а в третье высыпете пепел. И чтоб все блестело!» Наведавшись в уборную, сокружницы вернулись в зал. К ним сразу же подлетел Воржак. Процедив ругательство, он попытался пнуть Тьянино ведро, но она увернулась, полоснула мальчишку взглядом, и тот отступил. Щенок и есть щенок.

– Давайте помогу. – Нарочно толкнув Воржака плечом, к Лике и Тьяне подбежала Кора. В том, как она отводила взгляд и покусывала губы, читалось: стыдится, что смалодушничала и не подошла раньше.

– Хватит и двух провинившихся, – сказала Тьяна. – Лучше не пренебрегай заданием. Мы справимся.

– Один пример я уже прочитала, а второй – вот, прямо у меня под ногами. – Кора указала на пепел. – Я же выбрала «Праховей». Необычное, однако, ему нашли применение. Вылить в ящик! Кто до такого додумался?

– Наверное, кто-то вроде Воржака, – пробормотала Лика, неловко орудуя метлой.

– Не задирай помело так высоко, – посоветовала ей Тьяна.

– Какая бестолковая трата яда. – Сняв многочисленные кольца, Кора рассовала их по карманам и окунула тряпку в ведро. – Откуда этот шутник вообще взял «Праховей»?

– Сделал сам. – Тьяна пожала плечами. – Или украл. Или купил на подпольном рынке. Вариантов уйма.

Вывод, что «Праховей» использовали для хулиганской выходки, казался ей преждевременным, но она не стала делиться своими соображениями с Корой и Ликой. Подметая, Тьяна подошла к ящику с пеплом. Присела, взглянула на ручку. Кистевидное соцветие, шесть лепестков – зигаденус[18], он же черный змеиный корень, он же звездная лилия. Тьяне не нужно было смотреть на пузырек, чтобы понять, знания о каком яде обратились в прах. Зигаденус входил в состав только одного бесуна – «Теневика». Непредсказуемого, странного и потому редко применяемого. Если применяемого вообще.

Яд не умертвлял, а напротив – оживлял. Только не человека, а его тень, после чего она принималась изводить бывшего хозяина. Что конкретно происходило и чем все заканчивалось, Тьяна не знала: сведений почти не было. Теперь их стало еще меньше.

Из-за своего действия «Теневик» обладал репутацией несерьезного яда, созданного в качестве разминки для ума: вот, смотрите, можно сделать и такое. Пересыпая пепел из ящика в ведро, Тьяна подумала: «Слишком много дурных шуток. Яд, созданный для глумления. Данные, уничтоженные ради глупой забавы. А может быть, все не то, чем кажется?»

Закончив уборку, трое сокружниц отнесли инвентарь в подсобку. Остальные новички к этому времени покинули ядотеку, но мастер переводов остался.

– Идите. – Тьяна потерла живот и поморщилась. – Мне надо зайти кое-куда.

– Можем тебя подождать, – предложила Лика, преданно заглянув ей в глаза.

– Если будете стоять тут, Крабух точно пристанет с расспросами.

– А я не против. – Кора хихикнула. – Он красавчик. И есть в нем что-то, – она лукаво и мечтательно улыбнулась, – притягательное. Я бы даже сказала, властное.

– Ой! Кора, ты что такое говоришь?!

– Да, Кора, ты что такое говоришь? – шутливо подхватила Тьяна. – Хочешь, чтобы Лика сгорела от стыда? Идите, я догоню.

Изображая спешку, она устремилась к уборной. На полпути обернулась, чтобы убедиться, что сокружницы ушли. И повернула к Крабуху.

– Ну как там, – поинтересовался мастер, вставая навстречу, – ничего не осталось? Ни одной карточки?

– Ни одной.

– Тогда идемте. Из-за вас, госпожа Островски, я опаздываю на собственное занятие.

Он усмехнулся, и Тьяна вдруг отметила: «А и правда, что-то в нем есть».

Крабух, уверенно обходя старшекружников, направился к выходу, и она пристроилась рядом. Одни студенты спешили скрыться с глаз мастера, другие, напротив, старались быть замеченными. Некоторым он кивал, но далеко не всем.

– Вы же нарочно сказали про шутника? – вполголоса спросила Тьяна.

– Что-что?

– Вы сказали: «Какой-то шутник капнул в ящик „Праховеем“».

– А вы не согласны? – уточнил он, бросив на Тьяну короткий взгляд.

– Не согласна. Думаю, сведения о «Теневике» уничтожили намеренно. В Центральной библиотеке о нем почти нет упоминаний, а теперь их нет и здесь.

– Решили поиграть в сыскарницу?

– Решила спросить своего мастера, – с нажимом произнесла Тьяна. – Может быть, вы знаете что-то о «Теневике»? Такое, из-за чего материалы о нем могли посчитать опасными. Настолько, чтобы испепелить.

– Когда вы штудировали в библиотеке книги о ядах, не попадалось ли вам истинное название «Праховея»?

– Нет, – нахмурилась Тьяна, не понимая, к чему клонит Крабух.

– Как я уже говорил, адаптированные переводы несут мало пользы, а зачастую и вовсе сбивают с толку. «Хакет» – так на самом деле называется «Праховей», и это значит…

– Чистота, – перевела Тьяна.

– Да. С помощью этого яда мистерианцы уничтожали мусор. Трупы тоже. Впрочем, мертвецы в их понимании ничем не отличались от ненужного хлама. Дух-то уже отправился на последний пир. Так вот, в данном случае «Хакет», можно сказать, был применен по назначению. Не существует более бестолкового яда, чем «Ксемокве хен», и хорош он только своим поэтичным названием.

«Тень приходящая».

Мастер толкнул дверь и пропустил Тьяну вперед. Выйдя следом, он с видимым наслаждением втянул осенний воздух и добавил:

– Иногда нехватка данных указывает не на тайну, а на отсутствие интереса. А вот что действительно любопытно: слово «ксемокве» крайне редко встречается в мистерианских идиомах. Их всего две, и обе редкие. Первая – «крылья, растущие в тени», что означает, как вы знаете, «тайное стремление к свободе». И вторая – «тот, кто лишается тени, сам становится тенью». О ее смысле ученые до сих спорят, хотя лично я склоняюсь… Хм, что-то я разговорился. Ступайте к однокружницам. – Крабух кивнул на Кору и Лику, ждущих Тьяну у ярко-алого цуньгского клена. – Увидимся в корпусе.

Проводив мастера взглядом, Кора с любопытством уставилась на Тьяну.

– Я же говорила, что привяжется с расспросами. – Она нацепила кислую улыбку. – Ну что, пошли? И так опаздываем.

Где-то в легких, подпитываемое кислородом, разгоралось негодование. Тьяна поделилась с мастером своими подозрениями, изящно польстила и задала отличный вопрос – нет, превосходный вопрос! – а Крабух все равно не пригласил ее в часовню.

Может, ей лишь почудилась его симпатия? Что, если он из тех мастеров, кто назначает старостами прилежных учениц, а сам благоволит бунтарям? Тогда у эраклейки-прогульщицы есть шанс получить приглашение… Тьяна поправила шляпку и еле сдержалась, чтобы не метнуть в спину мастеру острый взгляд. Кора наверняка бы перехватила его и сделала неверные выводы. Если еще не успела.

Войдя в зал, Тьяна тотчас увидела Рогоз: та сидела в первом ряду и выделялась среди студентов, точно красная ягода ландыша среди белых цветков. Лицо эраклейки пылало от подбородка до корней волос, и Тьяна не сомневалась: виной тому был Крабух. Он наверняка отпустил зубастую шуточку по поводу прогула.

Заметив Тьяну, Рогоз вскинула подбородок и пропищала:

– Скажи мастеру, как все было. – Ее голосу совершенно не подходил повелительный тон. – Ты не донесла до меня всю важность…

– Если «донести» в твоем понимании означает «умолять прийти на урок», то да, не донесла, – огрызнулась Тьяна, поднимаясь вслед за Корой и Ликой на третий ряд.

– Это она виновата, – не унималась эраклейка. – Мастер Крабух! Она нарочно говорила таким тоном, чтобы я приняла слова за розыгрыш. А когда госпожа Набельчик не пришла, я сразу направилась к ядотеке, но меня не пустили!

– Сегодня какой-то день нервных срывов. – Крабух возвел глаза к потолку. – Успокойтесь, госпожа Рогоз, иначе мне придется направить вас во врачевальню. Что вы выберете: одно пропущенное занятие или два?

– Одно, – жалобно пискнула эраклейка.

– Вот и славно. – Мастер приложил руку к груди, будто выражая благодарность. Однако в его тоне чувствовался яд. – Первым занятием у вас должна была быть история, а вместо нее случилась история. – Он покривился, как бы показывая, что понимает: каламбур вышел так себе. – Паф, госпожа Набельчик, думаю, не обидится, если я немного поиграю на ее поле и поведаю кое-что из жизни предков. О, – его усы поползли вверх, – вижу легкое замешательство на ваших лицах. Вы-то думали, что сейчас будете пересказывать мне примеры, вычитанные в ядотеке. О нет. Я спрошу об этом на экзамене.

В зале взволнованно заскрипели стулья. Некоторые студенты потянулись за тетрадями, чтобы записать прочитанное, пока оно свежо в памяти. Всем было ясно: сведения с карточек, заваленные другими знаниями, могут не дотянуть до экзамена. Тьяна тронула шляпку и подумала, что один пример у нее все-таки есть, пусть она и не прочитала ни слова. Если выживет – расскажет Крабуху о своем отравлении.

– Отложите перья. Записывать примеры нельзя. Я все вижу, господин Петрош. – Крабух погрозил пальцем. – Знаю-знаю, вы нарушите мой запрет, но, по крайней мере, не сейчас. У переводчика должна быть, как я это называю, липкая память. Как насекомоядная жирянка[19]. Чтобы любое знание, ползучее или летучее, приклеивалось и впитывалось. А теперь займемся историей. Хотя на самом деле, конечно, языком. Потому что чем бы мы ни занимались, в какую область бы ни заглядывали, нам важен только мистерианский. Словесная вязь не людей, но богов.

Подойдя к доске, Крабух стремительно вывел:

Язык как предназначение.

– Существует любопытная теория, согласно которой нам с вами, господа, предначертано заниматься мистерианским. Итак. Ни один другой народ, кроме оссов, не продвинулся столь далеко в изучении магического языка. Есть ли у вас догадки, почему?

– Мы живем тут, – осторожно предположил Петрош, поправив круглые очки. – Наверное, поэтому. У нас есть доступ к источникам: первым разговорникам, фольклору…

– Раньше эти земли населяло множество народов, и все они занимались мистерианским. Разумеется, до того, как наше великое княжество ужесточило режим и выпроводило всех эраклеев, цуньгцев, маревов и прочих. Но разве кто-то из них до скоропалительного отправления восвояси достиг значительного успеха в языке?

Стулья больше не скрипели. Зал притих и замер, пораженный откровенностью Крабуха. О «Программе истинного наследия» было не принято говорить в таком тоне. Внедренная десятилетия назад, она обеспечила оссам-галинцам единоличное владение мистерианскими ресурсами. Новая политика оставила шрамы на обществе, осложнила международные отношения, но в то же время привела к росту благосостояния княжества. Страна, измученная войнами за независимость и внутренними конфликтами, окрепла и обрела могущество. Теперь ее не любили, зато торговля шла хорошо.

– Мы были первыми, – подал голос Воржак. – Мы открыли Мистерию. Поэтому язык подчиняется нам.

Тьяна поморщилась. Дедушка повторял: «Только болваны считают, что оссы что-то открыли. Ох и воротит, когда так говорят. Открыли! Захватили, завоевали, прибрали к рукам – вот как правильно. Болваны, какие болваны!»

Он нередко ворчал, когда в одиночку возился в саду под палящим солнцем, но Тьяна знала, как поднять ему настроение. Подкравшись, она принималась насвистывать простенькую «Пыль да соль» на самодельной дудочке. Дедушка оборачивался, их взгляды встречались, и его лицо светлело. Он улыбался и забывал о болванах – обо всех болванах на свете. Мать с отцом думали, что дело в старинной мелодии, напоминавшей дедушке о детстве. Наивная ерунда. Дудочка – вот что согревало его сердце и вызывало улыбку. Уверенную, теплую и гордую. Если бы родители узнали, на чем играет их дочь, поседели бы. А дедушка знал, и Тьяна знала. Это был их большой секрет. Их общая страсть. Их убеждение: яды не всегда отбирают жизнь, иногда они помогают сохранить ее.

Дудочка была сделана из полого стебля веха[20]. Любой другой ребенок, обхватив ее губами, вскоре почувствовал бы себя дурно. На него накатили бы тошнота и головокружение, затем начались бы судороги, а изо рта пошла пена. Да, любой другой бы не выжил, а Тьяна спокойно насвистывала «Пыль да соль». К тому моменту, когда дедушка познакомил ее с вехом, или кошачьей петрушкой, тело Тьяны уже познало не один яд.

Вероятно, она могла умереть в детстве, если бы дедушка хоть немного ошибся в дозировках. Не менее вероятно, что «Любомор» убил бы Тьяну гораздо быстрее, если бы никто не закалял ее. Дед будто предвидел: такую, как внучка, обязательно когда-нибудь отравят.

– Кто первый, тот снимает сливки, – добавил Воржак.

– Значение первенства сильно преувеличено. – Крабух качнул головой. – Если вы, господин Воржак, первым проведете ночь с девушкой, это еще не значит, что вы будете с ней счастливы, а она с вами. Надо быть не первым. Надо быть лучшим.

По залу пролетели приглушенные смешки, и Тьяна в очередной раз подумала, как же юны ее сокружники. Впрочем, дело было не в возрасте. Власта, погодка Тьяны, тоже бы захихикала.

– Значит, мы просто лучше, – заявил другой щенок. – Лучше эраклеев и других.

Рогоз, обернувшись, пронзила его взглядом. Видимо, эраклейская кровь сказалась не только на внешности, но и на нраве. Утонченная красота и болезненная гордость – так отзывались о ее народе. Формула, как это часто и бывает, прикладывалась не ко всем, но Рогоз отвечала стереотипному представлению.

Крабух неодобрительно поцокал языком:

– Ваши слова, господин Окреш, являются угрозой для вас самих. Ваш дедушка – марев, насколько я помню. Те, кто отстаивает идею превосходства одного народа над другим, неизбежно начинают охоту за «грязной кровью». Им хватит и четверти маревской, чтобы посчитать вас чужаком и, мягко говоря, отвергнуть.

Наклонившись к Тьяне, Кора шепнула:

– Как же он хорош.

– Не влюбляйся в мастера, это пошло, – уголком рта ответила Тьяна, и сокружница тихо фыркнула.

– Еще предположения. Нет? Тогда дам подсказку. – Губ Крабуха коснулась снисходительная улыбка. – Икуб.

– Поплавски, – выскочило у Тьяны.

Несмотря на то что Икуб Поплавски не был ни ядовщиком, ни переводчиком, ни каким-либо другим ученым, его бюст стоял в библиотечном коридоре, по которому она совсем недавно шла вслед за Зоричем. Поплавски прославился как писатель. Также он был выпускником Старика, а еще южанином, и потому все библиотеки в родном краю Тьяны носили его имя.

– Госпожа Островски. – Мастер протянул руку, будто приглашая на танец.

Все повернулись к ней. Рогоз прожгла взглядом, а в глазах Коры замерцали восторженные огоньки.

Кивнув Крабуху, Тьяна начала:

– Икуб Поплавски утверждал, что когда-то у нас с мистерианцами была общая земля. А может, и общие корни, но в этом он не был уверен.

– Как такое возможно? – У Петроша от удивления подпрыгнули очки.

– Мистерианцы – дикари, и всегда были дикарями, – проворчал Воржак, – а мы…

Тьяна, не дав ему высказаться, продолжила:

– Первые люди заселили Мистерию тысячи лет назад. Основываясь на раскопках, Поплавски предположил, что их родиной была Сивирь – часть Оссы. Предки мистерианцев перешли по узкому перешейку, на месте которого впоследствии образовался пролив, и остались жить на новой земле. Вот почему, согласно Поплавски, мы хороши в мистерианском. Мы уже знали его когда-то и теперь не учим, а вспоминаем. Красивая теория. – Она перевела взгляд на Крабуха. – И все же теория. Не более.

– Я так и сказал, – с тонкой улыбкой напомнил мастер.

«Ну если после этого он не пригласит меня в часовню, я не знаю, что сделаю», – подумала Тьяна.

– Тут мы, пожалуй, закончим с историей и обратимся к языку. – Крабух повернулся к доске: мел бодро застучал по эмали. – Поговорим о закономерностях построения речевых отрезков…

Занятие пошло по плану: учебник, лекция, конспекты. Шуршание страниц, отточенная речь Крабуха, вязь мистерианского на доске. Слова ловко вылетали из-под руки мастера и захватывали пространство с такой скоростью, что казалось, вот-вот перекинутся на стену. Тьяна кружилась в бурлящем потоке знаний, но порой билась о камни – мысли о Мару, часовне, «Любоморе». Пытаясь удержать в голове все и сразу, к финалу занятия она почувствовала себя вконец измотанной. Сознание заволакивало илом. Пухлое пособие, раскрытое на середине, манило точно подушка. Тьяна едва держалась, чтобы не опустить на него голову и не прикрыть глаза. Сколько она не спала?

Выдав домашнее задание – настолько объемное, что по залу пролетел тяжкий вздох, – Крабух повернулся к Тьяне:

– Островски, останьтесь.

Сонливость мигом схлынула. Тьяна подняла подбородок, расправила плечи. Вот и оно! Когда все выйдут, мастер пригласит ее…

– Вы сегодня хорошо проявили себя в ядотеке. – У мастера дрогнули кончики усов. – В плане уборки. Протрите доску и выровняйте стулья.

Сказав это, Крабух вышел вместе со всеми. Рогоз на прощание бросила на Тьяну насмешливый взгляд, Воржак тоже не удержался от гримасы, но Кора и Лика тотчас предложили помочь. Она отказалась. Тьяна чувствовала, как от усталости и разочарования закипают слезы, и не хотела, чтобы сокружницы заметили ее состояние. Яма, разверзшаяся под ногами, – так ощущался разрыв между ожиданиями и действительностью. Не обойти, не перепрыгнуть. Крабух не просто ударил ее по самолюбию, он отказал ей в самом главном: возможности приблизиться к разгадке. Еле волоча ноги, Тьяна подошла к доске. С отвращением, точно плешивую крысиную шкуру, взяла старую тряпку. Подняла взгляд на меловые узоры. Присмотрелась – и ветошь выпала из рук.