Глава 21. «Детский яд»

Мастер со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. В звуке, помимо тревожной ноты, отчетливо слышалась досада: «прекрасный урок» оказался испорчен. Студенты и другие преподаватели волной хлынули в центр зала. Обступили Рогоз и Зойчека, загудели в тон водопаду. Тьяна выхватила слова «отравление», «помощь» и «унести».

Впрочем, далеко не все побросали свои дела. Некоторые студенты и мастера как ни в чем не бывало продолжали работать над бесунами.

Склонившись над эраклейкой, Зойчек оттянул ей веко и пощупал пульс.

– Что с вами? Вы слышите? Можете говорить?

Рогоз, бледная до синевы, приоткрыла рот, но наружу полезли не слова, а белая пена. Найдя взглядом Тьяну, она с трудом подняла руку и вытянула дрожащий палец. Жест не подлежал сомнению: Рогоз обвиняла. Тьяна невольно отшатнулась и врезалась спиной в чью-то грудь. Все обернулись к ней: с недоумением, осуждением, опаской. Кольцо людей сомкнулось плотнее. Тьяне захотелось вырваться из него и скрыться в коридорной тьме, но она напомнила себе: глупо бежать, если ни в чем не виновата.

– Островски? – Зойчек сурово поглядел на нее исподлобья. – Вы что-то дали Рогоз?

– Нет, – твердо произнесла Тьяна. – Я к ней даже не приближалась.

– Вы сидели рядом в учебном зале, – напомнил мастер.

Что тут возразить? Тьяна нахмурилась, подбирая слова, но ее опередили:

– Да не волнуйтесь вы так. – Гнев, растолкав других студентов, опустилась на корточки перед Рогоз, наклонилась близко-близко к ее лицу и присмотрелась к пене на губах. – Ну да, так и думала. Это всего лишь «Выворот-на-шиворот». Причем доза микроскопическая. Не возражаете, если я приведу ее в чувство? – Она глянула на Зойчека.

– Вы уверены? – уточнил мастер.

– Эм, Эл, что скажете? – Гнев повернулась к юношам-ядовщикам с одинаковыми прилизанными волосами, такими черными, словно их облили «Теневиком».

Похоже, они были братьями и сокружниками Гнев.

– Да «Выворот» это, зуб даю, я столько раз подсыпал его Ладоху…

– Хорош заливать, Милох, это ты у меня жрал «Выворот» каждое воскресенье!

Эм и Эл, даром что им перевалило за двадцать, принялись пихаться и обмениваться гримасами. Тут уж все сомнения отпали: точно братья.

– Похоже, это действительно «Детский яд», – произнесла мастерица в черном платье и шляпке с вуалью. – Кто-то подшутил над бедняжкой.

– Вот видите. – Гнев выразительно посмотрела на Зойчека.

– Действуйте, – кивнул мастер.

Гневлида приподняла голову Рогоз и, наклонив вниз, сунула ей в рот два пальца. Несколько первокружников не сдержали брезгливого «бе-е». Остальные, наоборот, притихли. Раздались булькающие звуки.

– Итого: две рвоты за одно утро, – объявила Кора. – Воржак, вам с Рогоз следует присмотреться друг к другу.

– Заткнись, – буркнул тот. – Гляди, чтоб Островски и тебя не угостила «Выворотом».

– Я даже не знаю, что это, – холодно ответила Тьяна.

– «Детский яд» не распространен среди низкосословных. – Дама в вуали повернулась к ней. – Его компоненты по карману лишь отпрыскам из богатых семей.

Тьяна кивнула, принимая слова мастерицы к сведению. Ни на лице, ни внутри ничего не дрогнуло: в сказанном не было издевки. Просто очередной факт из жизни расслоенного общества, где одни веками имели все, а другие зубами выгрызали хоть что-то.

Кашляя и хватая воздух, Рогоз приподнялась на локтях, а затем села. Достав платок из кармана, она принялась тереть губы.

– Как ты? Очухалась? – Гнев вгляделась ей в лицо.

В глазах эраклейки отразилось что-то непонятное: то ли надежда, то ли просьба. Чувство, не распознанное Тьяной, скользнуло по карим радужкам и утонуло в извечном высокомерии.

– Спасибо, Гневлида, – выдавила Рогоз.

– Не за что, Ясена.

«Знают друг друга, но Гнев не включила ее в свой алфавит», – отметила Тьяна, и в груди отчего-то потеплело.

– Нет. Есть за что. – Эраклейка выпрямила спину и снова по-странному взглянула на Гнев. – У меня аллергия на «Выворот». Я могла умереть. Из-за нее. – Палец опять наставился на Тьяну.

Жест, подкрепленный словами, взбодрил толпу. Все зашушукались, заозирались. Лишь дама в вуали с сомнением покачала головой, а на лице Гнев появилось выражение «что за чушь».

– Сколько раз повторить, что я тут ни при чем? – Тьяна окатила Рогоз ледяным взглядом.

Выпрямившись, Зойчек потер поясницу, поморщился и уточнил у эраклейки:

– Как все произошло?

– Мне кто-нибудь поможет встать? – В ее голосе звучало ущемленное достоинство.

Несколько студентов сорвались с мест, но мастер первым подал руку Рогоз. Поднявшись, она разгладила юбку, драматично посмотрела поверх голов и только тогда ответила:

– Я просто поправила воротник кителя, а с него вдруг посыпался белый порошок. Знаю, надо было зажать нос, но я растерялась и вдохнула. А потом… потом мне стало плохо.

– Значит, вы не видели, кто высыпал «Выворот» на вашу одежду?

– Это могла сделать только Островски. Вы сами сказали, мастер, – Рогоз широко распахнула глаза, пытаясь придать себе вид олененка, нуждающегося в защите, – она нарочно подсела ко мне на уроке.

– Ты была под столом, а я не умею смотреть сквозь предметы, – отрезала Тьяна, изо всех сил стараясь сохранить спокойный тон. В этот момент она представляла, как выливает в глотку Рогоз бутыль «Сномара».

– Меня не заметила, «Выворот» не знаешь, как удобно, – с надрывом пропищала эраклейка.

– Так, пташки, кто-нибудь из вас что-то видел? Есть тут очевидцы? – Зойчек чуть повысил голос и, послушав тишину, заключил: – Островски, Рогоз, вам придется отправиться к настоятелю для выяснения обстоятельств.

– Вы хотели сказать: «К старшему мастеру»? – уточнила эраклейка и нахмурилась: похоже, она откуда-то знала, что Зорич невзлюбил Тьяну.

– Старший мастер отбыл по важному делу, – сообщил Зойчек. – К слову, пташки, – он обвел взглядом первокружников, – если вы хоть раз перепутаете наши фамилии, назовете меня Зоричем, а старшего мастера Зойчеком, я не допущу вас до экзамена. У переводчиков должна быть превосходная слуховая память. А теперь – все на выход. Вы не могли бы, – обратился он к Гнев, – сопроводить наших юных студенток к дому настоятеля?

– Паф, зэ шастеку окут.

«Что ж, это не составит мне труда», – перевела Тьяна.

– Так-так. – Зойчек приподнял уголки губ и с интересом пригляделся к Гнев. – Позвольте спросить, почему вы не в стае певчих пташек, а в клубке, кхм, травяных змей? С таким-то произношением.

– Мне не к лицу фиолетовый. – Гневлида стряхнула невидимую пылинку с зеленого кителя.

– Очень жаль.

Кивнув на прощание, мастер повел первокружников прочь из ядоварни. Кора и Лика, уходя, обернулись к Тьяне. В их взглядах читалось сочувствие: у одной – с примесью негодования, у другой – растерянности. Ответив им уверенной улыбкой, Тьяна вдруг подумала: «А неплохо быть в стае».

– Мне надо умыться и прополоскать рот, – пропищала Рогоз, обращаясь к Гнев. – Где это можно сделать?

– Воды тут хоть отбавляй. – Та кивнула на водопад.

– А здесь есть уборная?

– Туалет вечно занят. Сама понимаешь: люди тут постоянно травятся.

Эраклейка поджала губы, но все-таки направилась к водопаду, и Тьяна подумала, что Гнев имеет над ней какую-то неясную власть. Что за взгляды Рогоз бросала на ядовщицу? Откуда они знали друг друга? А что, если это Гнев насыпала ей на воротник «Детский яд»?

Нет, вряд ли.

И все-таки, что их связывало?

Рогоз, поморщившись, опустилась на влажный валун и потянулась к воде.

– Думаешь, не подойти ли и не столкнуть ее? – хмыкнула Гнев.

– Да, но я не подсыпала ей «Выворот».

– Знаю, Тэ. – Гнев пихнула ее плечом и подмигнула. – Ты бы использовала что-нибудь поинтереснее. Я бы тоже.

– Мне показалось или вы с Рогоз знаете друг друга? – прямо спросила Тьяна.

– Вельград – маленький город. Для тех, у кого много денег.

Почувствовав, что наседать бессмысленно, Тьяна перевела тему:

– Гнев, я хотела поговорить про вечеринку…

– О, да, я тоже, – перебила та. – Мне не успели привезти вермут, только можжевеловку, а какая вечеринка без вермута? – Она закатила глаза. – Так что все переносится на завтра.

«Так даже лучше, – отметила Тьяна. – Спокойно схожу в часовню».

– Хорошо. А я хотела сказать, что у меня появилась мысль насчет места проведения.

– Мм? – Звук у Гнев получился точь-в-точь как у Мару, и Тьяна вдруг впервые отметила сходство сестры и брата: помимо горчично-медных кудрей, у обоих была звездная россыпь веснушек, загнутые вверх темные ресницы и тонкие черты лица. И что-то еще. Неуловимое. Исключительно медовичевское.

– Мм? – повторила Гнев.

– Да, – спохватилась Тьяна. – Место. В общем, я предлагаю цуньгский павильон.

– Не поверишь, Тэ, я тоже про него думала! – Снова последовал толчок плечом, но за мгновение до него в зеленых глазах мелькнуло странное смятение. – Хи нэ беш ут беш, хекк шаа.

– Что это значит? – нахмурилась Тьяна; она поняла лишь одно слово: «хекк» – «мысли».

Гнев четко, но при этом мягко и естественно произнесла финальную «к», с помощью которой мистерианцы в некоторых случаях показывали множественное число. Вот только остальные слова она сократила до неузнаваемости.

– Скажи как-нибудь вашему Не-Зоричу, он оценит, – ухмыльнулась Гнев. – Это значит: «Когда ты дурак и я дурак, наши мысли гуляют вместе».

Заметив, что к ним приближается Рогоз, Тьяна одарила Гневлиду улыбкой: пусть эраклейка видит, что им тут без нее весело. Впрочем, идиома действительно понравилась Тьяне. Если не для Зойчека, то для Крабуха точно пригодится.

– Можем идти.

Рогоз, заправив за уши влажные пряди, снова бросила на Гнев непонятный, слегка заискивающий взгляд.

– А вам точно к нему надо? Ну, к настоятелю? Не призываю вас мириться, но вы могли бы просто пойти погулять. В разных частях Старика. – Гнев развела руки, показывая, насколько далеко им стоит держаться друг до друга. – Ясена, это точно сделала не Тэ.

Рогоз вздрогнула, и Тьяна ощутила прилив злой радости. От эраклейского слуха не ускользнуло, что кое-кто включен в алфавит, а кто-то – нет.

– Гневлида, мне кажется, ты несколько предвзята. Из-за… ну, ты понимаешь.

– Нет, не понимаю, но если хочешь к настоятелю – кабо шаба. Пошли.

– Юж-жанка, – продребезжала Рогоз, скользнув вперед Тьяны.

Гнев почему-то неодобрительно поглядела на эраклейку, но ничего не сказала. А Тьяна только фыркнула. Ну да, южанка, и что? С каких пор факты стали ругательствами? Похоже, Рогоз из-за воспитания в высокосословных кругах не знала нормальных бранных слов. Тьяна бы поделилась, но для эраклейки ей было жаль даже скабрезностей.

По пути к дому настоятеля все трое не проронили ни слова, если не считать коротких приветствий, которыми Гнев обменивалась с другими студентами и мастерами. Введя помощницу настоятеля в суть дела, ядовщица напутствовала Тьяну и Рогоз: «Смотрите не поубивайте друг друга. Верина у нас тонкая натура и не переносит кровь». Помощница кивнула, не отрывая глаз от печатной машинки.

С уходом Гнев в воздухе сгустилось напряжение. Рогоз ерзала на соседнем стуле, так сильно отвернувшись от Тьяны, что было удивительно, как она не свернула шею. Рычажки «Дровека и K°», казалось, били прямо по мозгу. По дальней стене, огибая портреты прошлых настоятелей и старинные карты, полз крупный паук. Слева, у шкафа с какими-то папками, висел телефон. Тьяне все казалось, что он вот-вот затрезвонит на весь дом, но аппарат молчал.

Вынув страницу из машинки, Верина положила ее на высоченную стопку, окинула первокружниц взглядом и наконец отправилась к начальнику. Не прошло и минуты, как она вернулась и кивнула Рогоз:

– Настоятель Брог ждет вас.

Полоснув по Тьяне победно-уничижительным взглядом, эраклейка скрылась за дверью. Вновь застучали клавиши. Паук, достигнув потолка, развернулся и пошел обратно. Телефон все так же молчал.

Тронув шляпку кончиками пальцев, Тьяна задумалась. Она не знала, чего ждать от настоятеля. В тот единственный раз, когда Тьяна видела его, Брог объявлял о смерти ее жениха и беременной от него студентки. Очки на приплюснутом носе, жиденькие бакенбарды да слова: «Юноша и девушка расстались с жизнью по собственной воле» – вот и все, чем располагала Тьяна.

Что настоятель сделает, если поверит Рогоз?

Ну не исключит же «отравительницу»!

Не исключит же?

Тьяна снова дотронулась до шляпки.

Покинув кабинет, эраклейка сразу направилась к выходу. Ни слова, ни взгляда. По ее лицу ничего нельзя было прочитать, но Тьяна подумала, что это добрый знак. Если бы Брог встал на сторону обвинительницы, та бы сейчас в открытую ликовала.

– Теперь вы. – Верина кивнула на дверь кабинета.

«Пэстра, пэстра». Поднявшись, Тьяна собралась с мыслями, прочистила горло и коротко постучалась. В ответ что-то промычали. Приняв это за приглашение, она вошла.

Первое, что Тьяна заметила, был большой портрет основателя. Остор Ястребог строго взирал со стены. Из-за наклоненной рамы казалось, что он нависает над кабинетом. Над всей академией. Вспомнив, как предложила Мару раскопать могилу основателя, Тьяна отвела взгляд от портрета и осмотрелась.

Кабинет был выдержан в серо-бежевой гамме и обставлен со всей возможной безликостью, но кое-какие детали здесь все же присутствовали. Миниатюрная статуэтка собаки на полке в углу, конфетница с последним леденцом, старая бита для хлопты на подставках, подписанная каким-то игроком. Все остальное выглядело казенным: обычные кресла, стол, шкафы с книгами. Тьяна посмотрела на корешки: ничего интересного и редкого. Не то что у старшего мастера.

Из-за стола блеснули круглые очки и раздался невыразительный голос:

– Садитесь, госпожа… эм…

– Островски.

– Да, точно. – Брог вздохнул и потер пальцем висок. – Госпожа Рогоз указала на вас как на виновницу ее отравления. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Рогоз обозналась, – отрезала Тьяна. – И, при всем уважении, «отравление» – слишком сильное слово для того, что там произошло.

Настоятель побарабанил пальцами по столу и кинул взгляд на газету, лежащую перед ним. Она была открыта на спортивном разделе, и Тьяна впервые в жизни пожалела, что не разбирается в хлопте. Возможно, если бы у них с настоятелем нашлись общие темы и интересы, она бы сумела склонить его на свою сторону.

– Да, пожалуй, – медленно произнес Брог. – Хотя госпожа Рогоз упомянула аллергию на «Детский яд», так что он представлял для нее определенную опасность.

– Возможно. Сегодня я впервые услышала о его существовании. На юге он не распространен.

Настоятель поправил очки.

– Госпожа Рогоз утверждает, что вы испытываете к ней неприязнь и стараетесь выставить в дурном свете. Это так?

– Разумеется, нет.

– Как вы относитесь к госпоже Рогоз?

– После ложного обвинения – неприязненно, – честно ответила Тьяна, – а до этого – никак. Я ее совсем не знаю.

– Вы хотите сказать, что у вас нет мотива?

– Именно это я и хочу сказать.

– Но у вас была возможность. Вы сидели рядом с Рогоз на занятии мастера Зойчека и могли высыпать порошок.

– Ее слово против моего. Скорее всего, порошок высыпали в коридоре ядоварни. Там темно и довольно тесно. Подходящее место. Я шла первой, это может подтвердить даже мастер Зойчек, и не приближалась к Рогоз.

– Ее слово против вашего, – повторил Брог и снова глянул в газету.

– Думаю, если вы поговорите с другими студентами, это поможет снять с меня подозрения. А еще, возможно, стоит напомнить всем, что безопасность – это ответственность.

– Что вы имеете в виду? – Взгляд настоятеля снова сосредоточился на Тьяне.

– Мы работаем с ядами, и нам надо быть начеку. Как можно не заметить порошок, высыпанный на воротник? А главное, как можно его вдохнуть? Ответов у Рогоз нет, только осуждения. Сегодня она все взваливает на меня, а завтра? Завтра обвинит в халатности кого-то из мастеров. – Тьяна едва не добавила: «А послезавтра – вас», но дала Брогу самому прийти к нужному выводу.

Настоятель поправил очки, и линзы блеснули, будто демонстрируя решимость владельца. Слова про обвинения достигли цели. Брог явно устал разгребать проблемы, связанные со смертями студентов, а тут еще и мелкие происшествия насыпались. Ему бы отдохнуть, посидеть спокойненько, почитать спортивную хронику, а не разбираться в интригах уровня «Детского яда».

– Хорошо, госпожа Островски, я вас услышал и приму меры. Проведем урок основ безопасности. Можете идти, но впредь, пожалуйста, избегайте конфликтов.

– Буду стараться всеми силами.

Настоятель кивнул и пододвинул к себе газету.

Выйдя наружу – благо Рогоз не поджидала за дверью, – Тьяна глотнула октябрьский воздух. Он был пряный, прохладный и сладковатый, словно настоянный на осеннем солнце и дурмане. С кленов падали листья, кружась в медленном танце увядания. Повсюду, на газоне и дорожках, расползались золотистые и багряные пятна – все больше и больше. Садовники, вооруженные лопатками, высаживали луковицы тюльпанов. Из корпуса в корпус перебегали студенты.

Все это почему-то напомнило Тьяне о Мару. Она вдруг представила, как они идут по дорожке, обсуждают книги и яды, смотрят друг на друга и соприкасаются рукавами. Без «Любомора». Без Велимира. Без того, от чего Мару хотел спасти этот мир. Только он, она, академия и осень. У Тьяны загорелись щеки, и она прижала к ним ладони.

Может, будет лучше, если Медович не вернется?

А иначе им придется что-то решать. Что-то делать со всем этим.

Тьяна нахмурилась и скривила губы. Со всем этим – чем? Ну, договаривай, внутренний голос!

С чувствами.

В груди закипела злость. Тьяна дернула застежку сумки, достала тетрадь с расписанием на год и принялась быстро перелистывать страницы, не замечая, как сминает и надрывает их. Что там дальше? Куда идти? Где прятаться?

Слова расплывались перед глазами. Захлопнув тетрадь, Тьяна зашла за один из корпусов, привалилась к стене и сползла вниз. Посидела на корточках, вытерла пару выползших слез и снова открыла расписание. «Обед». Точно, как она могла забыть! Подскочив, Тьяна побежала к столовой. Время, отведенное на еду, почти вышло. В зале уже крутились уборщицы, а среди припозднившихся студентов не было никого знакомого.

Мару не вернулся.

Затолкав в себя пирожок и попив воды, Тьяна отправилась на следующее занятие – религиоведение. Она не боялась встречи с Рогоз, но все же с облегчением вздохнула, не увидев ту в учебном зале. Вероятно, эраклейка сказалась больной.

– Что, перерезала Рогоз горло? – хмыкнул Воржак.

Тьяна не ответила.

– Я вообще-то не думаю, что это ты, – громко, чтобы все слышали, заявил он.

«Не могу сказать, что мне не плевать», – подумала Тьяна, но все-таки удостоила Воржака взглядом и вопросом:

– Знаешь кто?

На этот раз он промолчал – лишь ухмыльнулся. Пожав одним плечом, Тьяна пошла на четвертый ряд, к Коре и Лике, хотя раньше села бы впереди. Однокружницы были взбудоражены, шушукались и хихикали, склонив друг к дружке головы. Тьяна нахмурилась, решив, что они обсуждают ее. Быстро отогнав глупую мысль, она опустилась на стул, и Кора с Ликой подняли порозовевшие лица.

– На обеде к нам подходил твой друг, – с лукавой улыбкой произнесла Кора.

«Еникай. Статья», – вспомнила Тьяна.

– Да! Мы познакомились с Хитвиком. – Лика осипла от восторга и смущения. – Он пишет про Младу. Спрашивал всякое. И он такой… – Она сбилась.

– У вас с ним что-то есть? – Кора во все глаза уставилась на Тьяну.

– Нет. Только смотрите, девочки, – она усмехнулась, – не растерзайте его, как рыбы-пираньи.

– Ой! Тьяна, ты что такое говоришь?

– Да, Тьяна, ты что такое говоришь? – насмешливо повторила Кора. – Пираньи вовсе не так опасны, как о них думают. Однажды папа взял отпуск, и мы отправились в путешествие в Заматеричье. Катались на лодках по Амазии, но мама слишком много выпила с утра и упала за борт. И что вы думаете? Все эти хищные рыбы, которыми славится Заматеричье, удрали от нее со всех плавников. Хотя, может, дело в плохой можжевеловке? Неважно. Я хотела сказать, что если мы и будем делить Еникая, то только поровну. По пояс. Мне низ, Лике верх. Хотя там же пресс… – Кора закусила нижнюю губу.

– И голова, – заметила Тьяна.

– Головы сильно переоценены.

– Дамы на четвертом ряду, потише, занятие уже началось. – Мастерица, высокая женщина с каштановой косой до пояса, сурово посмотрела на них.

Все трое притихли, лишь напоследок обменявшись смеющимися взглядами. Даже у Лики, несмотря на рдяные от стыда щеки, в глазах прыгали озорные искорки.

Занятие прошло, началось другое, затем третье. Перемещаясь из зала в зал, Тьяна, Кора и Лика обсуждали все на свете: детство, родителей, Вельград, форму, искусство, занятия и мастеров. Тон задавала Кора. От некоторых ее вопросов Лика заливалась краской, да и Тьяна терялась от излишней откровенности, но огонек разговора не затухал. Находились и общие любимые книги, и схожие моменты из прошлого. Под конец учебного дня Кора пригласила сокружниц на вечерний чай с конфетами в свою комнату. Тьяна хотела пойти, но отказалась. Она сослалась на бессонную ночь, и это было полуправдой: стоило хоть немного поспать перед визитом в часовню. Лика тоже отвергла предложение. Ей предстоял тяжелый вечер – разговор с матерью. Устия условилась с Брогом, что позвонит ему домой, чтобы поговорить с дочерью. Лике надлежало прибыть к настоятелю в семь вечера, и она подозревала, что общение с матерью затянется. Они еще не обсуждали смерть Млады.

Какое-то время Кора уговаривала сокружниц отказаться от планов и строила обиженные рожицы, но в конце концов махнула рукой со словами: «Вы могли бы провести вечер куда интереснее!»

Попрощавшись в коридоре Погреба, троица разошлась по своим комнатам.

Тьяна умылась и, потушив свет, забралась в постель. Голова отказывалась думать, руки-ноги ломило. Не было сил даже на то, чтобы переодеться в ночную рубашку. Телу действительно требовалась передышка.

Ветер колыхал раму, наполняя комнату приятной прохладой. Тьяна совсем забыла, что утром открыла окно, да так и оставила его незапертым. Паф, пускай. Лицо опустилось на подушку, ноги вытянулись, и сознание провалилось в сон. Там было тихо и спокойно, пока до слуха не долетело: «Вместо второй жизни у тебя не будет и первой».

Тьяна распахнула глаза, повернулась на бок и увидела на подоконнике темный силуэт. У него была кривая стальная улыбка, сверкающая в ночном свете. Холодный блеск мигом проник под кожу и заставил тело покрыться испариной. Понадобилась долгая секунда, чтобы Тьяна поняла: это не улыбка. Это нож, зажатый в зубах.